Чтение онлайн

Мач повесил голову.

– И не смей ее искать! – совершенно некстати приказала ему мать. – Она теперь вообще никому в невесты не годится. Все ее позор видели.

Мач не понимал… не понимал!..

Ведь тогда, на дороге, она явственно дала ему понять – будет ждать, дождется, не откажет! Сколько же дней потребовалось, чтобы она предпочла другого? Сколько часов?..

– Пойду я… – негромко сказал он. – Теперь я и за Качу с ними рассчитаться должен.

– Да чего ж за нее рассчитываться? – искренне удивилась мать. – Знаешь, как говорится? Кто охотно танцует, тому охотно играют. Вот она и пожелала сплясать.

– Все равно пойду… Благослови – и пойду я, а то как бы Сергей Петрович без меня не уехал.

Посмотрела мать на сына, так изменившегося в считаные минуты, и перестала понимать, как же ей быть. Две недели назад она бы прикрикнула построже на своего непутевого – и никуда бы он не ушел. И кончились бы через годок-другой мальчишеские проказы, и в дом пришла бы молодая работящая невеста, но только не Кача, не Кача! Так мечталось этой латышской матери – и точно так же мечтается и русской, и польской, и даже цыганской матери, нарожавшей сыновей…

Но, посмотрев в запыленное лицо, она поразилась внезапной суровости черт. Мальчик стал мужчиной – и она не знала, что же теперь сказать мужчине, который собрался на войну и просит ее благословения.

Поэтому она, не мудрствуя лукаво, замахнулась для очередной оплеухи, как будто оплеухами можно было вернуть Мачатыня в его прежнее, мальчишеское состояние.

– А в хозяйстве кто останется? – крикнула она. – А дверь на хлев кто навесит? А деда кто хоронить будет? А братьев искать? Ты посмотри, что на дворе творится!

Мач и сам видел, что творится.

Но и оставаться тут он не мог.

Незачем было налаживать хозяйство и чинить хлев. Парень хлебнул свободы и не желал хозяйствовать, как прежде, в подневольном состоянии. А чтобы жить по-новому, следовало привести сюда не зловредных пруссаков, а настоящих французов, которые не попали в Курляндию по какому-то недоразумению.

Он резко повернулся и побежал прочь.

Мать постояла, постояла, да и заплакала.

А двое хвостатых приятелей кустами отправились догонять парня.

Обнаружил он их уже довольно далеко от дома. Кранцис, которому надоело соблюдать конспирацию, ткнул его снизу носом в левую ладонь, поскольку правая была занята – Мач тянул за повод бестолковую от старости клячу.

– Откуда же ты тут взялся? – удивился Мач. – А ну, живо домой!

Кранцис не отставал.

– Что, тоже воевать собрался?

Пес с тем же упрямством во взгляде, что и у хозяина, шел рядом.

– Ладно, – сказал Мач, – возьму тебя, хотя и некому будет двор стеречь… все-таки не в одиночку воевать иду…

Но когда он надумал-таки сесть в деревянное крестьянское седло, то несколько растерялся. Такого зрелища он еще не видывал.

На седле ехал еще один бравый вояка – Инцис. Видно, незаметно запрыгнул туда с плетня.

– Ты с ума сошел! – напустился на него Мач. – Собака – это я еще могу понять, но кто же едет на войну с котом?!.

Инцис молча щурился. На его мохнатой мордочке тоже была написана непреклонность.

– Черт с вами! – решил наконец Мач. – То-то Сергей Петрович посмеется… и Ешка… и Паризьена…

Он осторожно, чтобы не смахнуть наземь кота, сел в седло, и Инцис с удобствами устроился у него на ногах. Кранцис бежал следом.

Дорога была пустынна. Пруссаки временно куда-то ушли, а местные жители не решались высунуть носы со дворов. Но одна странная встреча на этой пустынной дороге у Мача все же произошла.

Навстречу ему из, казалось бы, непроходимых кустов вышел огромного роста кряжистый дед. Был он в чистом, низко подпоясанном сером кафтане, так что над узорным кушаком круглилось солидное брюшко. Голубовато-сивая, округло подстриженная борода веселого деда торчала во все стороны, а голову, невзирая на жару, покрывала лохматая ушанка, мастью схожая с бородой.

– Привет тебе, паренек! – обратился дед к Мачу. – Далеко ли паренек собрался?

– Отец послал коней привести, – соврал Мач, потому что крестьянские кони в военное время могли оказаться леший знает где, и проверить его слова деду было никак невозможно.

– А ты, паренек, из здешних?

– Из здешних, – нетерпеливо отвечал Мач.

– Красивые у вас места, – безмятежно сообщил ему дед. – Решил я, понимаешь ли, с места сняться да у вас тут расположиться. Где бы, как ты полагаешь, поудобнее можно раскинуться? Я приятное место ищу – чтобы рощица или лесок неподалеку, чтобы крепкий хозяйский хутор рядышком, где бы по вечерам девицы песни пели…

Воспитание не позволяло Мачу послать разговорчивого деда подальше.

– Вон там, – махнул парень рукой. – Там, если с господином бароном столковаться, можно хороший дом поставить, есть где скотину пасти…

Странный дед громоносно расхохотался.

– Мне с твоим господином бароном не толковать! – заявил он. – Где захочу – там и раскинусь, лишь бы место было подходящее. А на баронов разных мне начхать!

Мач с большим удивлением уставился на деда. Тот вроде был в своем уме, а если и спятил – то совсем недавно. Местные сумасшедшие ходили босиком и в лохмотьях, а этот – как богатый хозяин.

– Лишь бы раскинуться вольготно!.. – мечтательно повторил дед. – И чтобы девицы по вечерам пели…

– Девиц у нас тут предостаточно, – с тем Мач, поклонившись, и подался прочь. Но, оглянувшись, он увидел, как странный дед стоит посреди дороги, уперев здоровенные руки в бока, смотрит мечтательно в небо, и широкая его грудь подымается и опускается от полного дыхания так, что за двадцать шагов видно.

Мач ехал наугад. Вряд ли гусар, маркитантка и цыган по сей день сидели в корчме, дожидаясь неведомо чего.

Он смылся воевать за свободу в разгар спора, и не спора даже, поскольку никто определенного мнения не отстаивал, а просто затеянного Паризьеной и Сергеем Петровичем шумного разговора.

Разумнее всего было погрузить гусара в цыганскую кибитку и везти его с большим бережением в Ригу. Сергей Петрович, с одной стороны, этот план поддерживал, потому что он был разумен, а с другой – в Ригу, к новым командирам, ему совершенно не хотелось. Адель Паризьена же умом понимала, что гусара нужно выпроводить из вражеского тыла от греха подальше, а сердцем… Конечно, она могла последовать за гусаром в Ригу. И кем же она там будет? Маркитантка была особой хотя и буйной, но практичной. Она знала, что может прицепиться к любому полку французской армии – и с голоду не умрет. А в чинном немецком городе, где все способы заработать на жизнь, включая самые непотребные, расписаны на годы вперед и передаются в семьях из поколения в поколение, ей было бы трудновато найти местечко. Не в судомойки же подаваться, не в горничные же к почтенной купчихе, не в белошвейки! Паризьена лучше владела той иглой, которой чинят конскую сбрую, чем той, которой собирают оборки кружевного чепчика.