Чтение онлайн

Очень не хочется нынешней интеллигенции проходить «еще один адов круг», причем не свой, как ей кажется, а чужой, очень ей обидно, что ее же брат – реформатор не о ней, а о себе лишь думает, очень ей не хочется, одним словом, жить в это «смутное время». И надеется интеллигент нынешний на то, что все следующее столетие лучшие умы наши будут думу думать: как же сделать так, чтобы не повторять то, что уже опробовано другими, «ведь не случайно же люди на протяжении всей своей истории вынашивали мечту о справедливом обществе, о справедливом государственном устройстве, о торжестве человечности над алчностью» [667] .

Знакомая песня, не так ли? Затосковал наш интеллигент о «свободе, равенстве и братстве», о коммунизме иными словами, который в следующем веке непременно наступит; да и как же иначе он может думать, не может же он сам себя перелицевать – как его воспитали, так он и рассуждает. А воспитала его власть советская, потому и интеллигент он соответствующий.

Исторгая подобный стон, нынешняя интеллигенция невольно забывает, что она духовная наследница не В. С. Соловьёва, Н. А. Бердяева, Н. О. Лосского, С. Л. Франка и других религиозных мыслителей первой половины уходящего века, а скорее Э. Кольмана, М. Б. Митина и А. М. Деборина, что нынешняя интеллигенция не просто правопреемница советской интеллигенции, она сама во многом еще типично советская интеллигенция.

Хотя и косвенным, но все же весомым доказательством этого является тот факт, что нынешние мыслители не стали анализировать свое время, создавать оригинальные философские и мировоззренческие доктрины, они ограничились лишь тем, что переиздали тех философов из «серебряного века», чтобы опирать на них свой стонущий голос. «Ученых, диссидентов, либеральной интеллигенции и тех, кто мог бы считаться их наследниками, почти не слышно», – сетует профессор А. М. Вершик [668] . И слава Богу, что не слышно. Что она, собственно говоря, могла бы сказать? Интеллигенция сейчас явно раздражена происходящим, а в таком состоянии лучше всего помолчать.

Сегодняшняя власть, конечно, заслужила, чтобы ее ругали. Ее и ругают все, кому не лень. Однако «смелость» нынешних ругателей (от бомжа до академика) все же «непристойна», ибо когда разрешено ругаться, умные люди (к тому же воспитанные) от публичной ругани стараются воздержаться, ибо с разрешения могут себе позволить «ругаться» только лакеи.

Да, советской системы нет, но советский человек вот он, повсюду. Советской идеологии, как обязательной для принудительного поклонения, тоже как будто нет, но именно советская интеллигенция по-прежнему правит словесный бал. Теперь, правда, она стала не партийной, а многопартийной (без этого не спасти ей Россию) и с тем же нашим удовольствием обслуживает она политические вожделения новых лидеров, точнее «интеллигентных ругателей»: от Гайдара до Жириновского и от Зюганова до Явлинского.

Слава Богу, что развитие страны зависит не от того, насколько рьяно интеллигенты ругают власть, но плохо, что и не от высоты ее интеллектуальной планки [669] . Если бы уровень жизни в стране напрямую определялся ее интеллектуальным потенциалом, то для России в этом отношении вообще бы не существовало никаких проблем. Но беда в том, что на самом деле основной источник российских бед и потрясений состоит не в том, что интеллектуальный потенциал страны не востребуется, и даже не в том, что экономика страны привычно отсталая (она всегда – следствие), а в том лишь, что можно назвать «системой власти»; система эта во все исторические эпохи (нынешняя также не исключение) была организована таким образом, что всегда оказывалась предельно дистанцированной от тех, кому была призвана служить и не несла по этой причине никакой ответственности за проводимую политику [670] . При отсутствии же обратных связей спрашивать, как правило, не с кого.

Поэтому когда подобная «система» оказывалась уж вовсе разбалансированной, т.е. когда составляющие ее подсистемы (поли-тическая, экономическая и социальная) начинали функционировать в предельно несинхронизированном режиме, наступал неизбежный взрыв, а за ним столь же неизбежный развал. Все приходилось в очередной раз начинать практически с нуля.

Советская интеллигенция страдает еще одним недугом, который можно диагностировать как «партийная эгоистичность». Это означает, что интеллигенция группируется только вокруг носителя ее «спасительной модели» и незаметно для себя из послушницы идеи превращается в бессловесную служку лидера. А идеалы, ради которых все и затевается, как-то быстро и незаметно заменяются на интересы. Общество перестает быть самоорганизующейся системой, ибо ориентировано оно не на оптимальное развитие политической и экономической подсистемы, а лишь на удовлетворение интересов и амбиций лидеров. Подобное авторитарное общество довольно быстро начинает гнить изнутри, ибо его граждане неизбежно становятся безразличными ко всему, кроме собственной выгоды.

Итак, приходится признать правоту грустного вывода историка М. Я. Гефтера: «После Сталина нам некуда вернуться – в до сталинских временах нам уже места нет» [671] . Потому ничего и не получается, что оглядываемся мы на цивилизованный Запад, где верховодит закон и живут законопослушные граждане, а сами ревьмя ревем по «сильной руке» и задыхаемся без хозяйского окрика и понукания. Мы стремимся залезть на вершину горы, а смотрим не в небо, а вниз, да еще назад, в то болото, из которого тщимся выбраться.

К тому же придется признать и еще одно наше давнее приобретение: со времен петровских реформ западничество победило Россию. Это означает, что если славянофильские модели развития подразумевали «воспитание системы», т.е. медленную ее эволюцию, то западничество – это путь реформ, что неизбежно связано со скачками и откатами вспять, приводящими к размытости социальной ориентации всего общества [672] .

Но теперь уж, как говорится, ничего не поделать. «Россия – страна европейская». Это признала и сделала ориентиром своей политики еще Екатерина II. Нам придется с этим считаться. А также с тем, что Европа ушла далеко вперед и нам не догонять ее надо, а терпеливо и последовательно пытаться пройти тот же путь. А что если нервы не выдержат и раздастся родное, еще из сталинских пятилеток: «Даёшь!…». Что если нетерпение мысли победит и на этот раз и, как выразился В. К. Кантор, «взревет из своей берлоги медведь национализма или даже национал-социализма… Что тогда? Даже подумать страшно» [673] .

А надо бы думать. Националисты могут взять верх только в одном случае, если общество уже отчаялось и ничего хорошего не ждет. Тогда такое общество легко возбудить и повести на погром. Отчаяние – неизбежное следствие нищеты, а она – продукт неудачного, «эгоистичного» реформаторства интеллигенции.

Вывод напрашивается очевидный: надо терпеливо выращивать класс собственников, так называемый средний класс, у которого бы, кроме цепей, было еще кое-что, и ему, в случае чего, было бы что терять [674] .

Понятие «средний класс» выросло из понятия «средний европеец», о нем без всякой симпатии писал еще А. И. Герцен. Если это понятие отобразить на нашу туземную действительность, то оно мгновенно оборотится в традиционно презираемый на Руси тип мещанина, в «мурло мещанина» (В. В. Маяковский). Именно этот тип, что и преднарек Герцен, должен заместить собой традиционную для России генерацию общественно-озабоченной интеллигенции.

В 1908 г. во время относительного экономического подъема, когда нарождавшийся класс новой русской буржуазии стал влиять на традиционно русское миросозерцание, П. Б. Струве зорко рассмотрел, что новая экономика, помимо «бездушных законов», опирается на идею «годности» человека. В начале пути таких людей немного и есть опасность, что эту идею поглотит традиционное упование на равенство «безответственных личностей» (на этой именно идее и воспитывалась русская интеллигенция), что толпа посредственностей задавит талант.

Общество будет развиваться только в одном случае, если устоят люди годные. Но что такое идея «личной годности» как не идея «нового русского буржуа» [675] , а та, в свою очередь, не замещает ли эвфемистически традиционно русское представление о мещанине?

Но русский мещанин – это исторически злейший враг интеллигенции. Что мещанину любо, от того интеллигента тошнит. Мещанин стремится к материальному благополучию, интеллигент (на словах) его отодвигает в самые глубины своих интеллектуальных запасников, на поверхности у него равновесие души. На самом деле современный интеллигент вовсе не прочь пожить зажиточной жизнью, но только у него из этого ничего не получается. Оттого и изливает он ведра желчи на современного мещанина – «нового русского»; в глазах интеллигента – это непременно тупой, ограниченный человек и, само собой, жулик, а то и бандит.