Чтение онлайн

Любимчики тоже поднялись и встали вокруг него тесным кольцом; несколько секунд он молча оглядывал их, потом сказал:

— Один из нас должен умереть. Либо я, либо Гиз.

Любимчики опустили глаза. В королевском голосе звучало повеление, пренебречь которым они не могли. Если короля не станет, не погибнут ли вместе с ним их честь и слава?

Париж стоял за Гиза. Герцог, приближаясь к сорока годам, был по-прежнему красив. Борода и волосы его поседели, щеку рассекал шрам, но держался он стройнее всех во Франции и благодаря высокому росту казался парижанам неким богом, посланным избавить их от короля с его обезьянками и попугаями, извращениями и сумасбродствами, от королевы-матери, которую везде терпеть не могли и прозвали Иезавелью.

В город он приехал тайком, закутанный в плащ, в большой шляпе с опущенными, скрывающими лицо полями, но люди знали эту высокую фигуру, и вскоре воздух заполнили восторженные крики: «Vive Quise! Vive le Roi de Paris!»

Всему городу было известно, что король с Гизом враждуют, и Париж твердо знал, на чьей он стороне.

Гиз распорядился возвести на улицах баррикады. Король со своими войсками очутился в кольце баррикад, и власть оказалась в руках Гиза.

Генрих III дрожал в Лувре, ожидая очередного удара, а Гиз небрежно расхаживал по улицам, люди окружали его и громко приветствовали. Кто-то выкрикнул из толпы: «В Реймс!», и все подхватили этот клич.

Но Гиз был не совсем к этому готов. Видимо, его смущал этот призыв, пока жив законный король.

Очевидно, так оно и было, поскольку он внезапно велел снести баррикады, объяснив, что лишь предпринимал оборонительные меры. Этим герцог еще больше привлек к себе парижан, они боялись резни, не уступающей Варфоломеевской, а тут увидели себя спасенными своим кумиром, одного его слова оказалось достаточно, чтобы жизнь стала спокойной. Они выкрикивали ему приветствия, касались его одежды, падали на колени и преклонялись перед ним.

Гиз пребывал в задумчивости. Пока король жив, во всех бедах винят его; а когда умрет — и в смерти его обвинят Гизов, — не изменят ли французы отношения к своему доблестному кумиру? На столицу он мог положиться, однако Париж не вся Франция. Гиз не знал, как ему быть. Он подготовил город к мятежу против короля, но сделать решительный шаг опасался.

Королева-мать решила, что понимает Гиза. Действовать, сказала она себе, он не стал только из страха. Видеть, как любимый сын прячется в Лувре под усиленной охраной, ей не хотелось, и она велела распустить войска, дополнительно вызванные к дворцу, оставив лишь обычную стражу.

Это оказалось ошибкой, потому что король опостылел людям. На улицах собрались студенты, к ним примкнули монахи, вскоре вышли из домов и обычные горожане. Толпа готовилась идти на Лувр.

Генрих де Гиз поспешил успокоить людей, они прониклись к нему еще большим обожанием и рвались идти за ним. Призывали вести их на королевский дворец, чтобы свергнуть Валуа и возвести на трон Гиза.

Гиз был поражен и слегка встревожен своим могуществом. Судьба короля Франции находилась в его руках. Но расправиться с королем ему, воспитанному в почтении к монархии, было нелегко. Он пребывал в ужасной нерешительности, сознавая в глубине души, что, если захватит корону, Францию ждет еще более кровопролитная война, чем шедшая с перерывами между католиками и гугенотами и ведущаяся между Лигой и Генрихом Наваррским. О том, что Наваррский является законным наследником, помнили многие.

Гиз понимал, что это его величайший час и нельзя допускать ни единой ошибки.

Поразмыслив, он решил, что время действовать еще не настало. Поэтому успокоил толпу и отправил стражу к дверям Лувра; однако, чтобы дать королю возможность скрыться, оставил выходящую на Тюильри дверь без охраны.

Об этом доложили Генриху III. Тот вышел в неохраняемую дверь и без промедления покинул Париж.

Баррикады торжествовали; король был вынужден вступить в переговоры с Гизом и покориться условиям, выдвинутым Лигой. В Блуа собрались генеральные штаты, и казалось, что у короля с герцогом все уладилось. Но оба понимали, что никакого примирения быть не может, и король повторил своим любимчикам то, что уже говорил раньше. Из них двоих либо один, либо другой должен умереть. Любимчики решили — погибнет Гиз, и стали готовить убийство.

Двор находился в Блуа; король болтал в своих покоях с любимчиками, Гиз в своих предавался любви с Шарлоттой де Сов, ставшей маркизой Нуармутье. Королева-мать не покидала своих покоев из-за приступа подагры; в последний год ее здоровье быстро ухудшалось.

К убийству все было подготовлено. Королю Парижа и королю Франции стало тесно в этом мире. Один должен был его покинуть.

Гиз поднялся с постели, Шарлотта вместо камердинера помогала ему одеваться. Из всех любовников ей больше всего нравился этот; она понимала, почему Марго непрестанно бранила тех, кто помешал ей выйти за него замуж.

Они поцеловались, обнялись, и туалет герцога продолжался. Шарлотта в то утро была очень веселой.

Гиза вызвали в спальню короля. Путь туда лежал через прилегающие комнаты. Откинув портьеру королевского кабинета, герцог ощутил первый удар. И не понял, в чем дело, пока еще пятеро убийц не вонзили кинжалы ему в грудь.

— Господи, смилуйся надо мной, — воскликнул он, падая на пол.

Король Франции вышел из спальни взглянуть на павшего врага. Бесстрастно посмотрел на струящуюся из ран кровь и коснулся ногой величественного тела. Убийцы сгрудились вокруг, ожидая одобрения.

— До чего же рослый, — пробормотал Генрих. — Мертвый он как будто бы вырос. — Затем взглянул на друзей и, улыбаясь, добавил: — Теперь во Франции только один король.

Войдя в покои матери — та лежала в постели, — он подумал, что она сильно постарела за последние месяцы; кожа ее пожелтела, лицо осунулось от болей и тревоги за сына. Но когда он подошел к ее кровати, она, как обычно, улыбнулась ему.

— Как поживает моя матушка? — спросил он.

— Неважно, сын мой. Правда, лежа, я чувствую себя получше. А ты?

— Сегодня я чувствую себя великолепно.

Екатерина приподнялась на локте, в глазах ее появилась тревога.

— Да, — продолжал Генрих, — сегодня я счастлив, потому что стал безраздельным правителем Франции. Матушка, сегодня по моему приказу убит король Парижа.

Мать в ужасе уставилась на него. Губы ее беззвучно произнесли: «Как?!» Ему показалось, что ее хватил удар.

Потом глаза королевы-матери замерцали, и она сказала:

— Что ты наделал, сын мой? Что ты наделал? Дай Бог, чтобы это не кончилось бедой.

Она в изнеможении откинулась на подушки; разум ее, все еще бодрый, стал искать какой-то выход. Он в опасности, ее безрассудно храбрый сын, единственный в мире человек, которого она любит. Она всеми силами старалась не допустить, чтобы преемником его стал Генрих Наваррский; теперь уж с этим, видимо, ничего не поделаешь. Ей было страшно подумать, как этот безрассудный поступок отразится на Франции; но по-настоящему боялась она только за сына.

Он убил самого любимого в стране человека. Теперь месть будет подстерегать его на каждом углу.