Чтение онлайн

Я снова открываю статью, чтобы увидеть, как с каждой следующей фотографией волосы Миллер постепенно падают на плечи. В конце концов она снимает свой халат шеф-повара примерно в тот момент, когда объявляет, что уходит из индустрии. К тому времени, когда я переворачиваю последнюю страницу, ее татуировки и очаровательная яркая улыбка видны во всей красе.

«Можем ли мы ожидать, что вы будете консультировать в кухнях Чикаго?»

«Нет, – с искренним смехом ответила Монтгомери. – Есть только одна кухня, на которой я планирую проводить время, и именно она изображена на обложке этого журнала».

Шеф-повар Монтгомери никогда не владела собственным рестораном или кондитерской, поэтому, когда ее спросили, планирует ли она что-то изменить в этом отношении, она просто ответила: «Да».

«Я чувствую, что пришло время дать своей работе собственное имя, – пояснила Монтгомери. – Я еще не знаю, как это будет выглядеть, но самое важное, что я поняла за годы работы консультантом, – это то, что это не та еда, которая заставляет меня просыпаться с нетерпением. Это было обучение, обмен опытом в ремесле, которое я так люблю. Я с нетерпением жду возможности продолжить заниматься этим в том качестве, которое больше подходит для моей новой жизни».

«И что же в этой новой жизни вас так взволновало?»

«Я с нетерпением жду возможности жить в одном месте. У меня будет место, которое я смогу назвать домом. Рядом будет мой отец, и я буду частью сообщества, которое поддерживает меня, а я, в свою очередь, поддерживаю его. Мужчина, которого я люблю, постоянно подбадривает меня, и я в равной степени рада поддерживать его во всех начинаниях. Но больше всего я жду возможности печь торты на все будущие дни рождения маленького мальчика, который этим летом похитил мое сердце».

«Каково это – осознавать, что настал момент остепениться?» – спросила я.

«Мне не нравится термин „остепениться“. Я ни с чем не смирялась. Просто перестала убегать, когда два лучших парня, которых я знаю, поймали меня».

Мы продолжили день, обмениваясь историями, и она призналась, что нервничает из-за новой роли, которую берет на себя, но чувствует, что у нее есть поддержка самых важных в ее жизни людей. Рассказала, что у нее есть три альтернативных десерта, которые должны быть представлены в этой статье, но после своего громкого заявления она хочет вернуться к основам. Она хочет продемонстрировать рецепты, которые мог бы приготовить обычный пекарь.

«Самое ценное для меня в кондитерском деле – кормить людей, которых я люблю, – говорит Монтгомери. – Надеюсь, что эти рецепты помогут другим порадовать близких».

Мы пили чай-латте, беседуя о жизни, семье и еде, и это было мое первое интервью, которое так чудесно закончилось.

Для меня наше совместное времяпрепровождение останется напоминанием, в котором время от времени нуждаются многие из нас, работающие в этой отрасли: за пределами кухни тоже есть жизнь… и она прекрасна.

Я резко выдыхаю, пытаясь проглотить комок в горле, и обращаю внимание на рецепты, над которыми она так усердно работала этим летом. Только теперь они упрощены и наполнены смыслом.

Банановый хлеб (Нана) – тот самый, который вернул меня в привычное русло.

Печенье M&M, названное в честь моих любимых людей.

И, наконец, то, от которого у меня печет глаза.

Тирамису Мэй – посвящается женщине, с которой я никогда не встречалась, но которая вырастила двух замечательных мужчин. Надеюсь, я пойду по вашим стопам и стану замечательной мамой.

Закрыв журнал, я прикрываю глаза, потому что слезы вот-вот потекут ручьем. Откинув голову на спинку дивана, я пытаюсь успокоить прерывистое дыхание.

Не хочу забегать вперед, но, судя по тому, как я это воспринял, Миллер вернется.

Она вернется домой.

Осознав это, я выдыхаю недоверчивый смешок, на моих губах появляется глупая легкомысленная улыбка, потому что впервые за тринадцать дней мой мир кажется правильным.

– Вижу, ты не слишком беспокоишься о своих морщинах. Вон как улыбаешься.

Я так люблю этот хрипловатый тон. Я так давно его не слышал.

Мои губы изгибаются еще шире, я закрываю глаза, наслаждаясь осознанием того, что она вернулась.

Она, черт возьми, вернулась.

– Миллер, тебе, наверное, придется поделиться со мной каким-нибудь средством по уходу за кожей, потому что у меня такое чувство, что эта улыбка теперь никуда не денется.

Она смеется глубоким смехом, и в этот момент я наконец открываю глаза, чтобы убедиться.

Вот и она.

Миллер стоит, прислонившись к перегородке, отделяющей гостиную от столовой, в платье цвета лесной листвы, которое делает ее глаза бесконечно яркими. Волосы распущены, татуировки – на всеобщее обозрение, а платье без бретелек облегает каждый дюйм ее тела. Она выглядит чертовски хорошо.

И чертовски похоже на то, что она – моя.

Я поправляю очки, чтобы убедиться, что я все правильно вижу, что у меня нет галлюцинаций после того, как я прожил в своем личном аду последние две недели.

Но с ней все в порядке, потому что без выпивки в каждой руке это была бы не Миллер Монтгомери.

На этот раз в руках у нее шампанское, но все же.

– Опять в двух руках, Монтгомери? Немного поздновато для твоих пристрастий к выпивке, тебе не кажется?

Ее понимающая улыбка становится шире.

– Я праздную.

– О, да? А что ты празднуешь?

Она поднимает оба бокала.

– Я уволилась с работы.

Точно так же, как в тот день, когда я впервые ее увидел.

Я осторожно поднимаюсь с дивана, не вполне веря, что она действительно стоит передо мной и что она может вернуться навсегда.

Далеко я не отхожу, мне нужно присесть на подлокотник дивана, потому что, если я подойду к ней еще ближе, я не смогу удержаться и поцелую ее, мне нужно подтверждение того, что она пришла, чтобы остаться.

– Что ты здесь делаешь, Миллс? – В моем тоне столько надежды, но мне нужно услышать это от нее.

Она ставит бокалы с шампанским на ближайший столик, нервно перебирая пальцами. Миллер – не нервная женщина, но сентиментальные моменты выходят за рамки ее зоны комфорта.

Она встает передо мной, и я беру ее руки в свои, чтобы унять нервную дрожь. Но сейчас мои руки дрожат, потому что я наконец прикасаюсь к женщине, обнять которую, как я убедил себя, мне больше никогда не суждено.