Неутомимый Морошкин
Шрифт:
— И пишет тоже?
— Пишет.
— А что он пишет? — спрашивает Морошкин.
— Гоблин сочиняет стихи, — говорит Прохожий Доктор.
— Не могли бы вы прочесть мне какой-нибудь стих, который сочинил Гоблин? — просит Морошкин.
— Дело в том, — говорит Прохожий Доктор, — что стихами Гоблин считает всё, что начинается на букву «с». Поэтому его стихи не похожи на обычные. Например, обо мне он сочинил такой стих: «Старичок стоял у стены».
— И всё? — удивляется Морошкин. — Весь стих?
— Весь. Больше всего стихов у Гоблина про собак. Ведь слово «собака» начинается на букву «с». Например, такое стихотворение: «Собака стояла у стены».
— А почему, — спрашивает Морошкин, — у Гоблина все стоят у стены?
— Разве ты не понимаешь? Потому что и «стоять» и «стена» начинаются на букву «с». Собственно говоря, я даже думаю, что привязанность Гоблина к тебе объясняется тем, что твоё имя начинается на букву «с». И про тебя Гоблин тоже написал стихотворение.
— Серёжа стоял у стены, — догадался Морошкин.
— Правильно.
— А есть у него стихи, которые у стены не стоят? — спросил Морошкин.
— Есть. Например, такое стихотворение: стакан.
— И всё? Такое короткое стихотворение?
— Это не самое короткое. Самое короткое это просто «с».
— Что такое «с»?
— «С» — это любимая буква Гоблина. Для тебя, может быть, этого мало. А для него это целое стихотворение. «С» — это с тобой, «С» — это с радостью, «С» — это с надеждой.
— Мне нравится такое стихотворение, — сказал Морошкин.
— Си, — произнёс вдруг чей-то тоненький голос.
Морошкин огляделся и увидел, как по невидимому канату, натянутому в воздухе, идёт Миля. Каждый его шаг сопровождается глубоким звуком. Звуки следуют один за другим ровно и размеренно. А внизу под Милиными ногами гудит, живёт город деревянных молоточков. Чьи-то тоненькие руки тянут канаты, которыми привязаны деревянные молоточки, и молоточки поднимаются вверх, опускаясь, ударяют в толстые витые струны: звуки наполняют город. Сначала они звучат невпопад, потом выстраиваются в ряд, сливаются и звучат стройно, слаженно.
Морошкин хочет сказать Прохожему Доктору, что он хорошо знаком с деревянным человечком Милей, который идёт по канату, но зря он оглядывается, смотрит вверх и вниз. Прохожего Доктора нет. Он исчез.
Вместо Прохожего Доктора на скамейке, болтая ногами, сидит Настя.
— Я за собакой пришла, — говорит она.
А Гоблин лежит у ног Морошкина, греется на солнце и улыбается мечтательно.
Глава двадцать первая, в которой предстоит решить, хорошо ли быть трусом
«…Ну вот, — думает Морошкин на другой день во время завтрака в детском саду, — уже столько дней прошло, а Гоблин всё живёт у Насти, Я всё не могу сказать маме про Гоблина. Я — трус».
— Я — трус, — говорит Морошкин Яшке.
У Яшки с подбородка свисает кислая капуста.
— Я, может, тоже трус, — говорит Яшка.
— А как сделать, чтобы не бояться? — спрашивает Морошкин.
— Зачем это делать? Бояться — хорошо! — говорит Яшка.
— Чего же хорошего? — удивляется Морошкин.
— Но и плохого нету, — говорит Яшка.
— Ты темноты боишься?
— Нет.
— А мышей?
— И мышей не боюсь.
— Почему же ты говоришь, что «бояться — хорошо»?
— А разве плохо? — говорит Яшка, вытирая подбородок. — Вон Борька меня боится — разве это плохо?
Морошкин задумался.
— Это тебе хорошо, что он тебя боится, а ему нехорошо.
— Это почему? — удивился Яшка. — Если он меня бояться не будет, я его поколочу. Разве ему хорошо будет, если я поколочу его?
«Действительно, — подумал Морошкин, — хорошо не будет».
— Значит, хорошо, когда трус? — спросил Яшка.
Завтрак кончился.
— Ой, что вчера вечером было! — сказала Настя Морошкину после завтрака. — Ой, что было, когда ты от нас ушёл! Ко мне подруга пришла, мы думали-думали, что делать, а потом собаку запеленали, в коляску положили, а моя подруга Маша ей ещё и соску в рот сунула. И она весь вечер соску сосала и по квартире в коляске каталась.
— Как! — с отчаянием воскликнул Морошкин. — Ты опять?
— А про что ты говорил, мы не делали. Не купали, не кормили варениками, не прыскали одеколоном.
— На прогулку! — сказала Валентина Ивановна. — Одевайтесь!
Глава двадцать вторая, в которой Гоблин покидает Морошкина
В парке ярко светило солнце. Кусты и деревья были ярко-зелёными, дорожки — жёлтыми, а небо — голубым. Морошкин посмотрел вокруг.
В этом парке могло случиться любое чудо. Например, солнце могло упасть на землю или мог появиться Гоблин. Вдруг, освободившись от пелёнок, он сбежал от Насти?
И правда, в конце аллеи мелькнул чёрный клубок и исчез за деревьями.
— Гоблин! — крикнул Морошкин и бросился следом за ним.
Но Гоблин даже не оглянулся. Он бежал по тротуару быстро и ровно, высунув кончик красного арбузного языка. Вот Гоблин добежал до перехода через улицу и смешался с толпой.
— Гоблин, — кричал Морошкин, — остановись на минутку!
Но Гоблин не замедлял хода.
— Гоблин! Никогда больше не отдам тебя никому!
Гоблин собирался нырнуть в подворотню.
— Гоблин! — крикнул Морошкин. — Мама разрешила тебе остаться.
«Нет!» — крикнул Гоблин, пересек площадь и скрылся.
Гоблин покинул Морошкина. Ему надоело жить то у Яшки, то у Бори, то у Насти. И он ведь прав. Кому бы это не надоело.
Глава двадцать третья, в которой Морошкин болеет