Неведомый грузСборник рассказов из журнала "Вокруг света"
Шрифт:
НЕВЕДОМЫЙ ГРУЗ
Старая книга
Василий поцеловал руку отца, Потом без особой радости в голосе прочел: «История»… «История»…
Незнакомое слово показалось мальчику скучным и тяжелым, как булыжник мостовой.
— «История кораблекрушений». В двух французских словах заблудился! Я чуть постарше тебя был — в Лондоне, Лиссабоне, Марселе мог понять любого встречного, даже пьяного… Неучем растешь!
Взяв растрепанный словарь, мальчик сел у окна. «Разве можно судить о знаниях человека по одному случайному слову?» Василий поглядел на стекла, затянутые морозными узорами, и со вздохом самоотречения раскрыл «Историю».
…Может, это был тот особенный день, когда многое способно оставить в душе глубочайший след и даже изменить привычное течение жизни, а может, и сама «История» обладала удивительной, колдовской силой. Она то говорила с мальчиком лаконичным, четким языком корабельных журналов, то как будто тянула заунывную матросскую песню; от слов этой песни, чужих и ярких, сладко замирало сердце. А то вдруг в тихую комнату, где в печке уютно потрескивали дрова, врывался крик боли и отчаяния, раздавался вопль о помощи. Напрасный призыв, постепенно замиравший…
Отрываясь от пожелтевших страниц, Василий с удивлением смотрел на мутное, льдистое стекло — ведь только сейчас перед ним расстилался песчаный берег, раскаленный солнцем, только сейчас он видел буревестников, легко, словно призраки, бегущих по волнам…
Когда умирала мать Василия, Сергей Петрович клятвенно обещал ей никогда не рассказывать сыну о своих плаваниях. Он сдержал слово. Он даже сделал больше. Чтобы навсегда оттолкнуть Василия от моря, он познакомил его со страшной стороной жизни моряка, с бедствиями, грозящими каждому, кто вверяет свою судьбу волнам и ветру. Так в чем оке вина капитана, если мальчишка, едва дочитав «Историю», убежал из дому и только перед самым отходом был обнаружен в трюме корабля, направлявшегося в Вест-Индию? После этого оставалось одно: уступить Василию и отдать его в Кронштадтский морской корпус, где в свое время учились его отец и дед.
Три года кадетских классов, три года гардемаринских — как будто совсем немного. Но моряки говорили, что человека, выдержавшего эти шесть лет, в дальнейшем очень трудно чем-либо испугать.
Единственным и горьким утешением избалованного сына Сергея Петровича в корпусе было чтение на ночь «Жития святых великомучеников»: кадетам в тумбочке у кровати разрешалось держать лишь какую-нибудь священную книгу.
Немного привыкнув к окружающему, Василий решил воспринимать все как первое в жизни кораблекрушение и считать увенчанное башней здание корпуса плотом, на котором в бурном житейском море терпят бедствие несколько сот кадетов и гардемаринов.
Зимой в корпусе царил страшный холод, и кадеты по ночам добывали дрова на соседних складах. Василий Сидоров внес в опасные ночные операции романтику, придумав бить поленья гарпуном, взобравшись на высокий забор. Гарпун требовалось вонзить так, чтобы тяжелые поленья не срывались с зазубренного острия, когда их тащили через забор.
Хуже было с голодом. Его приходилось просто терпеть. И когда на уроках кадеты хором твердили нараспев: «Це-ле-бес, Те-не-риф, Мин-да-на-у-у-у», — преподаватель географии сердито морщился.
— Опять завыли, голодные волки! Откуда «у-у-у» взяли? Мин-да-на-о!
Повторяя как заклинание эти звучные имена, уже хорошо знакомые по «Истории кораблекрушений», Василий думал: «Все равно я вас увижу, Минданао, Целебес, Тенериф…».
Подвиги юного Сидорова стали известны воспитателям. Однажды, когда он по обыкновению погрузился в «Житие», дежурный офицер тихо подошел и заглянул через плечо кадета, поведение которого так плохо вязалось с увлечением описаниями скорбной жизни великомучеников. Подозрения опытного воспитателя оправдались: в постной обложке «Жития» уютно устроилась «История кораблекрушений»…
Василий с отличием окончил корпус и был в чине мичмана направлен в голландский флот на практику и для совершенствования в иностранных языках. Здесь чары старой книги, определившей его судьбу, сказались с особой силой.
Обычно моряки не любят бродить по «морским кладбищам», где уныло догнивают старые корабли — одни на приколе, другие — безжалостно вытащенные на сушу. Даже самых закаленных людей это наводит на грустные размышления. А Сидоров мог часами лазить по закоулкам трюма, залитого застоявшейся водою, или сидеть в одиночестве в угрюмой каюте, навсегда оставленной моряками.
Он писал, рисовал, чертил, не обращая внимания на угрожающее бульканье воды, на подозрительный треск старых балок, на миазмы, таящие, быть может, опасные болезни далеких стран. Мичман пытался восстановить прошлое несчастного корабля, разгадать историю его крушения. Он и сам не мог бы ответить, зачем это ему, пока не попал в один из запущенных уголков роттердамских доков, где, словно зачумленный, гнил на суше бриг «Алиса Бремон».
Его нашли далеко в океане брошенным командой и привели в док. Груз «Алисы» — тюки чая лучших сортов — был продан с аукциона. Потом в газетах появились заметки, что чай имеет сильный трупный запах, так как команда судна погибла от неведомой болезни. Ведь трупы валялись и среди тюков чая. Но у компании «Золотой якорь», которой принадлежал бриг, нет вообще ничего святого, и уж, конечно, она не посчиталась со свойством чая быстро впитывать любые запахи.
Заметки оказали свое действие: компания «Золотой якорь», разбогатевшая на перевозках чая, пошла ко дну, даже не успев пустить пузыри…
Когда Сидоров приехал в Роттердам, шум вокруг «Алисы Бремон» уже затих.
Чуть наклонившись на правый борт, бриг стоял, глубоко увязнув в мелком желтом песке, покрытом сухими водорослями. Возвышающаяся на носу женская фигура из розового дерева смотрела на мичмана широко расставленными, лукавыми глазами. Не то скульптор, не то ветры и морские брызги, а может, просто и фантазия мичмана придали ее лицу странное выражение: «А я многое знаю, но ничего не скажу…».
Суеверный страх охранял такие суда лучше любого сторожа: никто из прибрежных жителей даже гвоздя из корпуса не вытащил. Мичман облазил все закоулки трюма, в которых еще до сих пор царил терпкий залах чая, обошел каюты. Кубрик был пуст, матросы унесли свое имущество. Нет, не болезнь опустошила бриг! Мичман снова и снова обходил одну каюту за другой. И вдруг его поразило, что в помещении капитана и двух его помощников почти все осталось на месте, словно они только на время сошли на берег. Значит, судьба капитана и его помощников была особой. Эта мысль заставила Сидорова еще раз осмотреть каюту капитана. В стене над изголовьем койки Сидоров заметил две дыры. Лезвием ножа он извлек из них то, что ожидал, — пистолетные пули. Одна сидела очень высоко, как будто того, кто стрелял, толкнули под локоть. Пистолетные пули, выпущенные даже в упор, не могут пробить человеческое тело. Следовательно, дыры в стене — следы промахов. Мешала целиться штормовая качка! Но кто убивает капитана в бурю?