Чтение онлайн

— Постой. Я не о том, я — о теории. Вот ты упражняешься в гимнастике, тренируешь, как вижу, борцовские приёмы. Это же как в цирке… А у нас есть мужик, который ничего этого не учил, но если вам когда-нибудь придётся сойтись — уложит тебя на обе лопатки. Как ребёнка. Не ведая, что есть теория!

— Сам ты остался большим ребёнком, Эраст.

— Вот и вся цена твоим теориям.

— Не говори глупостей: тёмный, не тренированный мужик…

— Но я серьёзно! Иван Иванович Чапрак, наш молодой кузнец…

— Как можно догадаться, он гнёт подковы голыми руками, а из кочерёг узлы вяжет.

— Представь себе…

Оба устали от путаного и такого неуместного спора. Действительно, давние друзья, много лет не виделись… Перед встречей каждый представлял себе, сколь интересным и полезным станет собеседником, сколько нового, накопившегося в житейских передрягах, поведает другу. А вот встретились, заговорили — и всё не о том. Что одному казалось большим и значительным — другой встречал или шуткой, или просто не понимал. И тогда Василий Николаевич решил переключить внимание друга на что-то иное, не очень серьёзное. Прерывая затянувшуюся неловкую паузу, он сказал:

— Гм… Ты меня заинтриговал. Нельзя ли на твоего Вакулу взглянуть? Пошли кого-нибудь из дворовых, чтобы покликали его. Эраст Карпович поспешно, пожалуй, слишком поспешно поддержал эту затею и тут же отдал необходимые распоряжения. Однако кучер, рябой мужик лет тридцати, посланный в Заречье, вернулся один. Разводя руками, он доложил:

— Кузнец сказал, что дюже занятой. Заказ выполняет. У него полон горн железа накидано. Ввечеру, сказывал, прийтить может.

— Вот тебе и вся политика! — хохотнул Абызов. — Мужику недосуг!

К этому времени господа успели позавтракать во второй раз, уже вместе с домочадцами. Стол накрыли на просторной веранде, уставленной цветочными горшками. Супруга Логина — рыхлеющая блондинка с нелепыми кудряшками на висках, которые она накручивала, как решил про себя Абызов, ещё в гимназических классах, не спускала с лица светской улыбки. Дети были милы, без конца повторяли «папа» и «мама». Гостю это невольно напомнило патриархальные порядки родительского дома, в котором уже никого из родных не осталось, и который он давно продал… Старшая дочь Эраста Карповича по настоянию матери села за фортепьяно и сыграла что-то из Бетховена. «Блажен, кто верует, — думал Абызов о своём друге. — Возможно, он и прав, не желая знать, как всё это непрочно, эфемерно, что политические бури в России поутихли до поры, они лишь вызревают для более сокрушительного взрыва…»

Хозяин заметил задумчивое, а точнее сказать — отсутствующее выражение на лице гостя. Забоялся, что, оставшись с глазу на глаз, они снова заговорят о разном: каждый о своём, совершенно непонятном для собеседника. Узы старой дружбы вдруг оказались тяжкими веригами. Признавшись в этом себе, Эраст Карпович густо покраснел и бессознательно стал искать сторонний объект, которым оба могли бы заняться вполусерьёз.

— А почему бы, — предложил он гостю, — нам не прогуляться? По дороге заедем в кузницу. Если гора не идёт к Магомету… Прикажу Фёдору подать коляску.

— Воля твоя, — охотно согласился Абызов.

Вскоре они вышли из дома — оба в белых кепи от солнца, уселись на поданную к порогу коляску и поехали.

Сразу за ухоженным господским парком, в конце которого стояло каменное здание мельницы над запрудой, начиналась сельская улица. Огороженные дрекольем грязные дворы, кривобокие замшелые избы, напоминающие квочек на хозяйских задворках: возле каждой бестолковыми цыплятами сгрудились хлевчики, сараюшки, будки… Дорога петляла по улице, обегая непросыхающие лужи.

— Не растёт Боровуха! — вздохнул Эраст Карпович. Говорят, какой была чуть ли не при Петре, такой и осталась. В прошлом веке холера её выкашивала, несколько раз донимал голод. Ещё дедушка рассказывал: только станет подниматься село — один избу попросторнее срубит, другой для сына пристройку начнёт, а как сойдутся подряд два неурожайных лета — снова пустеют дворы.

— Мы когда-то вздыхали по своей наивности: ах, мужик, — как бы продолжая вслух свою мысль, отозвался Абызов, — надежда России! А оказалось — пенёк трухлявый. Ничего, кроме сорной поросли, вокруг него и не вырастает. Нам не мужик — хозяин нужен: сметливый, предприимчивый, даже изворотливый, если не бояться этого слова.

— А теперь, — не давая увести себя в сторону от начатого рассказа, продолжал Эраст Карпович, — снова Боровуха пустеет. На Юг мужик побежал: в Екатеринослав, Харьков, Таврию. Только вот Заречье держится. Выросло так, будто чёрт его за уши вытянул.

Лошадка шла бодрым шагом, майское солнце было горячим, но не знойным, с холма открывался вид на сверкающую излучину Прони, широкий плёс.

— Лет пятьдесят назад только кузнец жил за речкой, отец этого нынешнего, — продолжал свой рассказ Логин, — а после крестьянской реформы стало расти Заречье. Теперь почти сравнялось с Боровухой. Церковь свою построили. И что странно — земли там хуже, а дворы побогаче. Из ничего копейку делают. Один лыко дерёт, другой берёсту, третий из лозы всякие штуки мастерит. Мужики извозом занимаются, бабы кружева плетут. Натычет в кутуз булавок, навешает десятка два коклюшек — они у неё в руках играют, как барабанные палочки. Боровухинские туда за речку посматривают с презрением, но в душе завидуют. Может, потому и кулачные бои у них доходят, случается, до жестокости.

— О чём ты сказал? — оживился Абызов. — Какие бои?

— На кулачки дерутся. Когда это началось, сейчас никто и не знает. Обычно зимой, когда лёд на речке окрепнет, пацанва собирается на Боровухинский бугор кататься. Кто на решете дно наморозит, а некоторые специально плетут нечто вроде мелкой корзины, обливают водой, пока льдом не обрастёт. И вот на всём этом съезжают с бугра на речной лёд. Иной и на собственном заду несётся… В общей свалке и подерутся. И уж тут зареченские на одну сторону, боровухинские — на другую. За мелюзгой и старшие заведутся. Смотришь — погнали зареченских на ту сторону… до первых изб. А оттуда уже парни выбегают! Кончается обычно тем, что выходят мужики и — стенка на стенку.

— Калечат друг друга?

— Не скажу… Тут действуют неписаные правила. Дерутся только кулаками. Кулак да шерстяная варежка. Причем — до первой крови. Расквасили кому нос или ещё что — уходи и лёд не марай. Случается, правда, что зубы выплёвывают.

— Кто же чаще побеждает?

— Как когда. Но если выходят братья Чапраки — Иван да Матвей — тогда держись, Боровуха! Женатые оба, у Матвея уже внуки… Я когда-то стыдил его: ведь духовное лицо, Богу служит.

— Он что — поп? И дерётся?

— Нет, он дьячок. Оправдывался передо мной. «Я же, — говорит, — не в рясе на лёд бегаю. Кулачки, — говорит, — забава народная, а если мужик на речке кулаками намашется — гляди, он и бабу лишний раз не поколотит.

— Своеобразная философия. А что брат его?

— Иван? Так он же и есть главный боец у зареченских. Вот сам посмотришь…

Тем временем проехали Боровуху и по косогору, который уходил вниз всё круче, стали спускаться к мосту. Лошадка приседала на задние ноги, сдерживая возок. Над речным, играющем бликами плёсом разносилось упругое деньканье: день-день-бух! День-день… — Слышишь — работает. Это ему старший сын Шурка помогает. От наёмного работника отказались: теперь лопату, лемех или навесы для ворот дешевле купить готовые. В любой городской лавке есть. Придавило кузнеца заводское производство. А на ковке лошадей много не заработаешь.