Чтение онлайн

Откуда он взял эти цифры и насколько они соответствовали действительности, было неизвестно. Борис попытался сосчитать, сколько же это получается, но его вычисления были прерваны громким криком Саши:

– В ПТУ их всех, а то ишь стипендии получают, зарплаты докторские, а мы тут за них на стройках вкалываем.

Тураев одобрительно кивнул и закончил своё выступление тем, что призвал все прогрессивные силы объединяться в борьбе против инородцев. Когда он сошёл с трибуны, ведущий зачитал записку, в которой говорилось, что в России отношение к евреям было мерой порядочности человека и все великие русские люди боролись с антисемитизмом, что ясно видно из их высказываний.

– Интересно было бы услышать эти высказывания, - ехидно заметил ведущий, уверенный, что автор записки не отважится выступить перед такой аудиторией, - мы предоставляем трибуну не только своим единомышленникам. Давай, писатель, выходи, процитируй наших классиков. Только уж, пожалуйста, не каг"тавь, а то здесь тебя п"госто не поймут.

В толпе захохотали, но к немалому удивлению присутствующих к трибуне пробрался молодой человек, поднялся на неё и взял микрофон. Заподозрить в нём инородца было невозможно.

– Как же так, - разочарованно сказал ведущий, - русский парень, а защищаешь пархатых.

– Потому и защищаю, что я русский. Сами они на вашем собрании выступать боятся. Они уже достаточно натерпелись от черносотенцев.

– Мы не черносотенцы, мы черномиллионщики. Смотри, сколько нас, - он показал на одобрительно загудевшую толпу.

Борису стало не по себе. Он действительно испугался, тем более, что рядом с трибуной стоял фотограф и снимал всех выступающих. Может, в его фотоаппарате и плёнки-то не было, но само его присутствие наводило на очень неприятные мысли. Молодой человек встал перед камерой и, проверив микрофон, стал зачитывать цитаты из публицистических произведений Л. Толстого, Горького, Короленко и Лескова, каждый раз давая точные ссылки, но Борис не мог больше слушать и ушёл. Они поехали к Саше и там впервые в жизни Боря напился.

Через несколько дней в газете "Правда" появилась сочувственная статья об обществе "Память". Боря дал её жене и сказал, что больше жить здесь не может.

– Моя мать не даст разрешение, - ответила Рая.

– Даст как миленькая, - возразил Борис. Он настроился на тяжёлую борьбу и длительные уговоры и не ожидал, что его жена так быстро согласится.

– Ты всё же с ней поговори, прежде чем что-либо делать.

– Конечно, поговорю, а пока попрошу Фиму прислать два вызова.

Один нам, а другой ей.

– Второй не нужен. Она никогда отсюда не уедет.

– Э, Рая, жизнь идёт вперёд. За последние годы расстановка сил в империи зла изменилась. Даже апостолы веры позволяют себе критиковать родное коммунистическое правительство, и, какой бы верноподданной твоя мать ни была, она не может этого не видеть. Я и то изменился. Раньше я считал, что всех коммуноидов надо перевешать, а теперь думаю, что некоторых можно и расстрелять.

– Кончай паясничать, Боря, эмиграция это огромный риск, я боюсь.

– Я тоже боюсь, особенно после того как я побывал на собрании

"Памяти". Да и не только поэтому. Там среди всех этих подонков я видел и Вислоухина.

– Какого Вислоухина?

– Того самого, произведениями которого мы зачитывались. Он стоял рядом с нами и я сначала думал, что обознался. Мало ли людей, похожих на него.

– Так это был он?

– Да, я узнал его по голосу, а по реплике стало понятно, почему он оказался на митинге. Когда там выступал один парень и зачитывал отрывок из статьи Толстого "Не могу молчать", Вислоухин с типичным оканьем стал говорить соседу, что он мог бы процитировать других русских писателей, например, Достоевского и Гоголя, которые изображали жидов совсем в другом свете. И ведь это правда. Ты понимаешь, Рая, это правда. Наступает смутное время, народ будет искать козла отпущения, а кто виноват во всех бедах России, давно известно. Раньше их называли жиды, потом безродные космополиты, теперь сионисты, как их будут называть завтра, я не знаю, но становиться жертвой не хочу.

– Пока были только армянские погромы.

– Это лишний раз доказывает мою правоту. В Советском Союзе сейчас такой бардак, что даже не знают, кого надо бить в первую очередь. Мне страшно, Рая. Конечно, может, всё и утрясётся, но лучше наблюдать за этим с другого берега.

– Значит, ты готов расписаться в собственной трусости?

– Готов и ничего позорного здесь не вижу. Впрочем, среди советских евреев нет трусов.

– Неужели?
– язвительно сказала Рая, глядя на мужа.

– Конечно, - ответил он, - есть только смелые и храбрые. Смелые это те, кто уезжает, а храбрые это те, кто остаётся, так что я смелый.

Вечером Боря сказал тёще, что собирается эмигрировать, но для этого нужно её разрешение.

– Зачем вы едете, - спросила Поланская, - неужели вам здесь плохо? У вас же всё есть, а когда я умру, вам и эта квартира достанется.

– Нина Михайловна, вы не намного старше меня и мне пришлось бы долго ждать. В ваши идеалы я не верю и бороться за светлое будущее человечества не хочу. Мне достаточно того, что придётся бороться за своё собственное будущее.

– Если ты понимаешь, что тебя там не ждут, так подумай ещё раз.

– Уже давно подумал и ваша дочь, наконец, со мной согласилась, а вы, если хотите, можете к нам присоединиться.

– Не могу. В Америку коммунистов не пускают.

– Откуда вы знаете?

– Слышала.

– Вам не обязательно афишировать своё членство в КПСС. В крайнем случае, дадите торжественную клятву не разжигать в Америке пожар мировой революции, а я за вас поручусь. Видите, для приёма в партию вам требовалась рекомендация двух коммунистов, а для выхода из неё достаточно одного беспартийного. Ну, а пока подпишите, пожалуйста, бумагу, что никаких материальных претензий к Рае у вас нет.

– Куда вы так торопитесь?

– Не куда, а откуда. Я вашему правительству не верю. Сегодня оно разрешает мне ехать, а завтра выпустит закон, осуждающий поведение сионистов и всех, кто их поддерживает. А вы сами знаете, когда партия говорит "надо", народ отвечает "есть" причём в данном случае он с удовольствием примет участие в расправе над осуждёнными, потому что можно будет безнаказанно набить кому-то морду, потрахать молодых бабёнок или пограбить богатеньких евреев. Я боюсь здесь оставаться.

– У тебя паранойя. Сколько людей здесь живёт и ничего.

– Это их дело.

– Если я подпишу, меня выгонят с работы. Ведь детский комбинат является частью предприятия Министерства оборонной промышленности. У меня даже допуск есть.

– У вас паранойя, Нина Михайловна. Никто вас не тронет, вы никаких секретов не знаете и вражеским шпионам ничего рассказать не можете. Ну, разве только слова песен, которые разучиваете с детьми к очередному утреннику. А если вы действительно боитесь остаться без работы, езжайте с нами.