Чтение онлайн

В 1874 году Фёдор Михайлович подписал договор на издание романа «Подросток», который начал печататься в следующем году. А в августе 1875 года в семье Достоевских родился младший ребенок – сын Алексей.

Биографы сходятся во мнении, что это был самый безоблачный период в жизни писателя.

Может быть, именно поэтому «Подросток» остается для меня романом, который я так и не понял.

Трудности начинаются с первых же страниц – кажется, что автор кто-то другой, совсем не тот, кто создал «Село Степанчиково и его обитателей», «Записки из подполья», «Игрока», «Преступление и наказание», «Идиота» и «Бесов»; не тот, кто еще напишет «Братьев Карамазовых». В «Подростке» я чувствовал какую-то нервозность, растерянность – и ничего не понимал. Разумеется, причину нужно искать в себе самом, но мне кажется, что дело может быть и в безоблачной жизни Достоевского: она не идет на пользу писательству.

Жизнь вошла в тихое русло? Езжай путешествовать, ходи на прогулки, отправляйся на рынок, купи что-нибудь. Но, чтобы писать, тебе должно быть плохо: если ты берешься за перо, когда у тебя все хорошо, то это будешь уже не ты и напишешь такого вот непонятного (мне, по крайней мере) «Подростка».

Такое безоблачное состояние противопоказано литературе. Или оно, или писательство. Иначе это будешь уже не ты.

Конечно, в «Подростке» тоже есть удачные моменты, например, когда главный герой примерно на сотой странице заходит в трактир на Петербургской стороне, и мы узнаем, что «в комнате было много народу, пахло пригорелым маслом, трактирными салфетками и табаком. Гадко было». Еще одно описание в копилку петербургским турагентствам. Но в целом, учитывая, что подобными «отзывами» роман не изобилует, в моем личном рейтинге «Подросток» – это катастрофа.

В 1878 году Достоевские переехали в дом номер пять по Кузнечному переулку и заняли квартиру, в которой сейчас находится музей Достоевского.

Музей, в котором я очень люблю бывать. В этих комнатах, в этих стенах, обжитых Достоевским и его домочадцами, ощущаешь то умиротворение, которое наконец-то снизошло на его семью, в первую очередь благодаря стараниям (необыкновенной) женщины – Анны Григорьевны Достоевской.

В конце 1877 года Достоевского избрали членом-корреспондентом Академии наук, в которой уже состояли Толстой и Тургенев.

В 1878 году [76] ему диагностировали эмфизему легких.

В том же 1878 году от приступа эпилепсии умер младший ребенок Достоевских, сын Алеша.

Весь год Достоевский работал над романом «Братья Карамазовы», который радикально отличался от «Подростка». Первые главы появились в печати в январе 1879 года.

На мой взгляд, отец братьев Карамазовых, Фёдор, – любопытнейший персонаж; я хорошо помню его разговор с младшим сыном Алешей, в котором воплотилась душа Карамазовых (тогда как в Иване Карамазове – ум, а в Дмитрии – плоть), помню, что отец отвечал Алеше, когда тот признался, что хочет уйти в монастырь:

«Так ты к монахам хочешь? А ведь мне тебя жаль, Алеша, воистину, – сказал отец, – веришь ли, я тебя полюбил… Впрочем, вот и удобный случай: помолишься за нас, грешных, слишком мы уж, сидя здесь, нагрешили. Я всё помышлял о том: кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек? Милый ты мальчик, я ведь на этот счет ужасно как глуп, ты, может быть, не веришь? Ужасно. Видишь ли: я об этом, как ни глуп, а все думаю, все думаю, изредка, разумеется, не все же ведь. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика, что ли, у них какая там есть? Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок. А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка; выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть. А в сущности ведь не все ли равно: с потолком или без потолка? Ведь вот вопрос-то проклятый в чем заключается! Ну, а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете? Il faudrait les inventer [77] , эти крючья, для меня нарочно, для меня одного, потому что, если бы ты знал, Алеша, какой я срамник!..»

Лакей Карамазовых, сирота Смердяков, воспитанный слугами Марфой Игнатьевной и Григорием Васильевичем, рос «безо всякой благодарности», был он «мальчиком диким и смотрел на свет из угла. В детстве он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде как бы ризы…»

У Смердякова была своя вера, отличная от той, которой пытался учить его Григорий и которая его не устраивала.

«Григорий выучил его грамоте и, когда минуло ему лет двенадцать, стал учить священной истории. Но дело кончилось тотчас же ничем. Как-то однажды, всего только на втором или третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся.

– Чего ты? – спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.

– Ничего-с. Свет создал Господь Бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?

Григорий остолбенел».

Происхождение фамилии Смердякова объясняют двояко: она могла быть произведена от слова «смерд» («раб», «холоп») или от глагола «смердеть». Из всех его странных поступков, о которых узнает читатель, самым бесчеловечным выглядит даже не убийство, а то, что по его наущению маленький Илюша подбрасывает голодной Жучке кусок хлеба с воткнутой в него булавкой. Точно так же, как в «Преступлении и наказании» сон Раскольникова, в котором пьяный хозяин забивает до смерти тощую клячу, производит даже более страшное, жуткое, издевательское впечатление, чем сцена двойного убийства.

В восьмой книге третьей части «Братьев Карамазовых» фигурирует в высшей степени маргинальный персонаж, некто Максимов, который одно время был женат на хромой женщине. И его спрашивают, как так вышло.

«– Так вы на хромой женились? – воскликнул Калганов.

– На хромой-с. Это уж они меня оба тогда немножечко обманули и скрыли. Я думал, что она подпрыгивает… она все подпрыгивала, я и думал, что она это от веселости…

– От радости, что за вас идет? – завопил каким-то детски звонким голосом Калганов.

– Да-с, от радости-с. А вышло, что совсем от иной причины-с. Потом, когда мы обвенчались, она мне после венца в тот же вечер и призналась и очень чувствительно извинения просила, чрез лужу, говорит, в молодых годах однажды перескочила и ножку тем повредила, хи-хи!»

И наконец остановлюсь еще на двух замечательных персонажах – поляках пане Врублевском и пане Муссяловиче (последний когда-то соблазнил и бросил Грушеньку). Поляки в романах Достоевского обычно кончают плохо, не стали исключением и эти двое. Финал истории поляков выглядит весьма оригинально.

«Пан Муссялович действительно прислал чрезвычайно длинное и витиеватое, по своему обыкновению, письмо, в котором просил ссудить его тремя рублями. К письму была приложена расписка в получении с обязательством уплатить в течение трех месяцев; под распиской подписался и пан Врублевский. Таких писем и все с такими же расписками Грушенька уже много получила от своего „прежнего“. Началось это с самого выздоровления Грушеньки, недели две назад. Она знала, однако, что оба пана и во время болезни ее приходили наведываться о ее здоровье. Первое письмо, полученное Грушенькой, было длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною печатью и страшно темное и витиеватое, так что Грушенька прочла только половину и бросила, ровно ничего не поняв. Да и не до писем ей тогда было. За этим первым письмом последовало на другой день второе, в котором пан Муссялович просил ссудить его двумя тысячами рублей на самый короткий срок. Грушенька и это письмо оставила без ответа. Затем последовал уже целый ряд писем, по письму в день, все так же важных и витиеватых, но в которых сумма, просимая взаймы, постепенно спускаясь, дошла до ста рублей, до двадцати пяти, до десяти рублей, и наконец вдруг Грушенька получила письмо, в котором оба пана просили у ней один только рубль и приложили расписку, на которой оба и подписались».

Вчера меня пригласили презентовать только что законченную книгу в библиотеке Кавриаго [78] , той самой, где двадцать один год назад, в 1999 году, я представлял свой первый роман.

На презентации, среди прочего, меня спросили о курсах писательского мастерства, которые я веду уже пятнадцать лет, и я ответил, что эти курсы, как мне кажется, многому меня научили.

В прошлом году я построил курс так, чтобы в итоге выпустить книгу. Занятия проходили по понедельникам в Болонье и по вторникам в Милане, в обоих городах я работал с группой из двадцати шести человек. Курс был рассчитан на два месяца, и за это время каждый из пятидесяти двух моих слушателей прочитал как минимум четыре русских романа, из которых выбрал по несколько странных персонажей и написал про них серию рассказов, обязательно начинавшихся со слов «один человек». В итоге у нас набралось восемьсот с лишним маленьких рассказов, из которых мы составили сборник «Опись сумасшедших русской литературы»; надеюсь, он выйдет в феврале. В число этих «сумасшедших» попали и герои «Братьев Карамазовых». Роберто Ливи из Пезаро, регион Марке, написал про них такую историю: