Чтение онлайн

– Никого другого, кроме обвиняемого.

Луиза Молитор сказала:

– Когда я приехала в Баден-Баден, то мне сказали, что убийцей может быть только Гау. Когда из Лондона вернулась сестра Лина, то сначала она не хотела в это верить, но в конце концов и она убедилась в том, что ее муж убийца, и присоединилась к мнению, что должна принять сторону своих сестер, а не мужа.

Обер-лейтенант Молитор в своих рассуждениях пошел еще дальше.

– У матери была серьезная болезнь сердца. Ей нельзя было волноваться. Телеграмма с тревожным сообщением о болезни Ольги могла ее убить.

Художник Ленк оказался в затруднительном положении, его подозревали в растлении несовершеннолетней девушки и, подвергли предварительному заключению. По случайному стечению обстоятельств он оказался в одной камере с обвиняемым Гау. Обвинение Ленка оказалось необоснованным, во время расследования выяснилось, что художник не виновен и, продержав в камере предварительного заключения четырнадцать дней, его выпустили на свободу. Карл Гау поверил Ленку и рассказал художнику о своих злоключениях. Но когда председатель суда вызвал художника для дачи показаний, тот отказался отвечать, так как пообещал обвиняемому никому не рассказывать об их разговоре. И все же в ходе допроса Ленка стало известно одно обстоятельство, которое еще больше сбило всех с толку.

– Господин свидетель, это правда, что вы написали обер-лейтенанту Молитору письмо, в котором попросили о встрече?

– Да, – ответил Ленк.

– Чем вы мотивировали свою просьбу?

– Написал, что встреча пойдет на пользу всем: и ему, и мне.

– Что вам ответил обер-лейтенант Молитор?

– Не захотел встретиться. Написал, что интересы обвиняемого ему совершенно безразличны.

– Почему вы считали встречу важной?

– Господин Гау уполномочил меня передать одно послание.

– Какое?

– Весьма интимное. Я дал честное слово, что об этом никто не узнает.

– Вам известно, что как свидетель вы должны отвечать и что суд вправе привлечь вас к ответственности.

– Как честный человек, я вынужден смириться с этими обстоятельствами и готов нести ответственность.

В этот драматический момент Гау поднялся со скамьи подсудимых, жестом установил тишину в зале, а затем с пафосом заявил:

– Я желаю дать некоторые объяснения к показаниям свидетеля Ленка, так как не могу допустить, чтобы из-за меня он был наказан. Поэтому хочу объяснить, почему я приехал шестого ноября в Баден-Баден и что там делал. Я приехал для того, чтобы до окончательного отъезда в Америку проститься со свояченицей Ольгой, чтобы последний раз увидеть ее. Я ее страстно любил. Прощание в Париже не удовлетворило меня.

– Будьте так любезны, обвиняемый, объясните, почему вы сначала поехали во Франкфурт, почему заказали парик и усы с бородой?

– Не хотел, чтобы меня кто-нибудь узнал.

– Чтобы встретиться со свояченицей вы и вызвали тещу на почту?

– Всю первую половину дня я провел недалеко от виллы, так и не увидев ее.

– И когда к вечеру вы поняли, что ваш план провалился, то изменили его и решили застрелить госпожу Молитор, чтобы получить наследство?

– Нет, это неправда! – воскликнул до этой минуты сохранявший спокойствие Гау. – Я не стрелял. Я взял извозчика и помчался на вокзал, чтобы уехать первым же поездом.

– Кто же стрелял в госпожу Молитор?

– Этого я не знаю.

– Не собирались ли вы сначала застрелить свояченицу Ольгу, а потом и себя?

– Нет. Конечно нет.

– Ваше свидетельство правдоподобно, обвиняемый, – заявил прокурор доктор Блейхер. – Почему вы об этом не сообщили еще в ходе расследования? Почему тянули с этим?

– Я не хотел, чтобы об этом узнала моя жена. Не хотел, чтобы она знала, что я ездил в Баден-Баден к ее сестре Ольге. Это было единственной причиной.

– Позовите, пожалуйста, еще раз свидетельницу Ольгу Молитор, – сказал председатель суда.

– Вы сказали, фрейлейн свидетельница, что ничего не подозревали о чувствах своего зятя, обвиняемого Гау?

– Нет, я ничего о них не знала.

– Вы уверены, что действительно не знали о них?

– Я в этом уверена.

– Если бы вы встретились в Баден-Бадене, то, вероятно, удивились бы, тому, что ваш зять изменил свой облик?

– Вероятно, да.

– А если бы он вам при этом сказал, что вы были единствен ной причиной его отъезда на материк, какие чувства это вызвало бы у вас?

Ольга Молитор молчит. Затуманенным взором смотрит куда-то в угол зала заседания.

– Что бы вы ответили, если бы он сказал о своих чувствах?

– Отправила бы его к жене.

– Значит, вы заявляете, что не подавали ни малейшего повода для его чувств к вам?

– Да, заявляю.

– Вы подозреваете, кто мог убить вашу мать?

– Нет.

Высказались и специалисты в области психиатрии, но они не пришли к единому мнению. Присутствующим в зале суда действительно могло показаться, что Гау не совсем нормален в психическом отношении. Однако тайный советник профессор Гох из Фрайбурга и профессор Ашаффенбург из Кельна имели больше возможностей изучить обвиняемого. Профессор Гох наблюдал Гау в своей психиатрической клинике в течение шести недель и полностью опроверг выводы некоторых специалистов, что обвиняемый ненормален и у него плохая наследственность. Было очевидно, что Гау не обладал твердым характером, был мягким и чувствительным, не мог полностью сосредоточиться на конкретной цели, однако это был тип исключительно способного человека с недостатком внутренней дисциплины и воли, со склонностями к необузданным импульсивным поступкам. Неограниченная фантазия толкала его на экстравагантное поведение, привела к возникновению мании величия. Он отличался от обычных людей и был способен принимать независимые решения. Во время судебного разбирательства ни разу не сказал, что не знает, что произошло в тот роковой вечер 6 ноября, наоборот, всегда подчеркивал, что отказывается об этом говорить.

Профессор Ашаффенбург считал Гау психопатом, у которого, отрицательные и положительные черты характера тесно переплетены, однако он ни в коем случае не может считаться невменяемым, то есть не ответственным за свои действия.

Каким он был в жизни? Высокомерным и заносчивым. Обладал склонностями к преувеличению и лжи. Рассказывал, например, что в Константинополе получил высокую правительственную награду, какой-то орден, украшенный бриллиантами, и любил его показывать. Во время следствия было установлено, что никто ему орден не вручал, а он его где-то раздобыл, что бриллианты были поддельными и что хвалился он чужими заслугами. Хотя он и получил юридическое образование и имел право работать адвокатом, однако никогда не получал звание доктора юриспруденции, которое он обычно использовал. До самой последней минуты своей бурной жизни он вел себя как авантюрист, бахвал и ловелас. У него было много отрицательных качеств, и все же казалось невероятным, чтобы он ради денег убил свою тещу. Ведь для мужчин с его умом и способностями существовало множество других, более удобных и менее опасных способов завладеть состоянием семьи Молитор. К тому же жена никогда не запрещала ему распоряжаться их деньгами и даже в своем предсмертном распоряжении она завещала ему значительные средства – десять тысяч марок наличными и на большую сумму драгоценностей, хранившихся в сейфе Олденбургского банка, а также свою долю на право владения виллой и другой недвижимостью в Баден-Бадене.

Но если отпадал мотив убийства ради денег, то вновь перед судом вставал вопрос, зачем же адвокату понадобилось убивать свою тещу? Никто не представил суду ни одного иного мотива, который мог бы толкнуть Гау на преступление. Заключение врачей-психиатров соответствовало уровню развития психиатрии начала века, к тому же судебная психиатрия еще только зарождалась. Известный американский криминалист Джозеф Е. Менкен высказал позже об этом деле свое квалифицированное суждение:

– Я убежден, что речь шла о явном случае шизофрении. Необычное поведение Гау на процессе доказывало, что он совершенно не воспринимал себя как обвиняемого Гау. Даже смертный приговор, вероятно, не подействовал на него – в том смысле, что он с решимостью смотрел смерти в глаза, совершенно не осознавая, что речь идет о его жизни.

Доказательством этого утверждения являются также две книги, написанные после того, как его помиловали. Это удивительные документы. Ни в одной из них он не признал свою вину, но в то же время (хотя и был адвокатом – В.Б.) совершенно не пытался доказать, что смертный приговор был бы судебным убийством. Ни один равнодушный репортер не написал бы столь беспристрастные и непредвзятые книги.

Доказывает ли это невиновность обвиняемого?

Ни в коей степени. Я убежден, что сознание Гау было раздвоено: во время совершения преступления и во время процесса. Болезнь половых органов, которой он страдал с юности и факт которой в рамках существовавших тогда условностей, притворства и лицемерия защита отвергла в ходе процесса, вместо того чтобы обратить на нее внимание, – вполне могла стать причиной душевного расстройства. Разумеется, Гау знал – это он совершил преступление, но одновременно у него было чувство, что он не имеет ничего общего с этим вторым «я», с убийцей. Его трюки с переодеванием только подчеркивают шизофренические наклонности.