Чтение онлайн

Калли вернулась наверх собрать вещи в дорогу.

Но прежде чем подойти к гардеробу, присела к письменному столу.

Ей нужно написать два письма. Одно – Генри Солсбери.

И другое – Адаму.

Карета с грохотом прокатилась по дорожной колее, и с колен Грации слетел научный журнал, а сама она чуть не упала на Калли, сидевшую напротив.

– Ты в порядке? – спросила Калли.

– Да, – ответила та. – А ты?

– В порядке, – сказала Калли.

Никто из них не умел врать. Но в данный момент Грация готова была смириться с ложью. Она хотела говорить о своих проблемах не больше, чем кузина – о своих. Она откинулась на спинку сиденья и сунула журнал в сумку. Почему она решила, что это может ее утешить? Хотя это и не были «Философские труды Королевского общества», каждая страница, каждый аргументированный научный трактат напоминал о катастрофе, в которую она превратила свою жизнь.

Она вовсе не надеялась, что мистер Левесон влюбится в нее так, как она влюбилась в него. Но хотела сохранить дружбу с человеком, чьи беседы и наблюдения сделали ее жизнь богаче. Теперь она разрушила и это.

Вдоль дороги мелькали деревья, но Грация их почти не замечала. Она видела деревья, растущие вдоль главной аллеи Воксхолла. Видела покрасневшее от гнева лицо мистера Левесона. Она заново переживала каждое мгновение той ужасной ночи.

Он вел себя тихо и сдержанно за ужином в саду, и Грация, чувствуя его настроение, но не до конца понимая – или, возможно, боясь понять, – тоже была молчалива. Никогда прежде она не проводила более неприятного времени в его обществе, включая их первую ссору.

После ужина они присоединились к ее родителям, чтобы посетить ротонду. Грация даже не могла вспомнить, как выглядело то здание. Все, что она помнила, это то, что, пока ее мать ходила вокруг, издавая восторженные восклицания, мистер Левесон положил руку ей на плечо.

– Могу я поговорить с вами наедине? – спросил он. В его взгляде не было и намека на теплоту.

С замиранием сердца Грация отошла с ним по одной из уединенных дорожек – достаточно далеко от ротонды, чтобы их не услышали, но достаточно близко, чтобы избежать скандала. Она все еще видела маму.

Мистер Левесон сунул руку во внутренний карман и вынул бумаги.

– Не потрудитесь объяснить это?

Грация взяла их, и все запутанные, недосказанные фразы, вертевшиеся у нее на языке, забылись. На листах черным по белому читались слова, выплеснутые ею в порыве страсти после того, как разразился скандал с Калли. Критика «Л. М.».

– Где вы взяли это? – спросила она, осознав, что это – неправильный вопрос, едва он слетел с ее губ.

– Один мой друг принес мне копию корректуры. Хотел знать, что я об этом думаю. Что я сделал, чтобы заслужить подобное презрение?

Грация не могла сглотнуть ком в горле. Бумаги в ее руках дрожали, слова расплывались перед глазами. Тихим голосом она спросила:

– И что вы об этом думаете?

– Что меня надули. Я сразу узнал ваши обороты речи… даже без «Г. Элфинстоун». Я не должен был верить вам. Вас забавляло добиваться моего интереса, насмехаясь у меня за спиной?

– Я никогда не хотела… Не представляла, что это вы. Не в тот момент, когда писала отзыв.

Но мистер Левесон был в ярости: если он и видел, что ее оправдания справедливы, то не признал это.

– А потом? Когда показывал вам статью? Вы могли предупредить меня.

– Я собиралась… – начала Грация, но замолчала. Почему она не сделала этого? Потому что боялась такого разговора. – Я пыталась отозвать свой отзыв, но они только посмеялись надо мной.

– И вы не подумали, что я мог бы добиться в этом вопросе большего успеха?

Горячая надежда охватила ее.

– А вы могли бы?

Мистер Левесон выхватил у нее бумаги и швырнул на землю.

– Если бы вы сказали об этом с самого начала, да. Но теперь слишком поздно. Страницы отправлены в печать, нет возможности изъять вашу статью, не задержав выход журнала. Общество не остановит выпуск, чтобы пощадить мое достоинство.

На мгновение между ними повисло молчание.

Грация уставилась на смятые страницы. Они напоминали раненого голубя, которого она как-то нашла в лесу за домом. Ей хотелось снова оказаться там, заботиться о существе, на исцеление которого у нее была хоть какая-то надежда. Не оставаться здесь. Не тогда, когда она понятия не имела, как залечить рану, нанесенную мистеру Левесону.

– Вы осознаете, что наделали, Грация?

Она в удивлении подняла на него взгляд. Он никогда раньше не называл ее по имени. Горько-сладкое чувство разрывало ее на части. Его взгляд был темным, напряженным, уязвленным, и она отшатнулась, увидев в нем неприкрытую боль.

– Знаете ли вы, как упорно я боролся, чтобы быть принятым высшим обществом, его умами? Надеялся стать членом Королевского общества. Теперь я, вероятно, буду высмеян.

– Мне жаль, – сказала Грация.

«Жаль, жаль, жаль», – слова эхом отдавались у нее в ушах. Возможно, ей надо вытравить их у себя на руках, чтобы каждый жгучий укол иголкой усиливал чувство вины.

– Мне не следовало быть такой язвительной. И рассказать вам…

– Вам не следовало писать эту чертову вещь, – ответил он.

Крошечная искра гнева вспыхнула в ней. Она была неправа, когда писала, не взвешивая слова, неправа, что причинила боль, скрыв все от него. Но не писать вообще? Всю жизнь ей говорили, что она неправильная: неправильная девушка, неправильный ученый. Услышать такое от мужчины, которого она начала любить, оказалось выше ее сил.

– Но разве правда не лучше молчания? Следовало ли мне промолчать, если ваши утверждения были неверны? Разве натурфилософия – это не вызов идеям в стремлении понять мир?

– Браво, – сказал мистер Левесон, хлопая. – Оскорбленное негодование – идеальный штрих к остальному. Сторонний наблюдатель может даже поверить, что вы – пострадавшая сторона.

– Нет, – ответила Грация, – вы не должны сваливать всю вину на меня. Я признаю… я писала, гордясь своим умом. Но суть моих аргументов от этого не меняется. Они… я… заслуживаю, чтобы быть услышанной.

– И вы думаете, что джентльмены Королевского общества, прочтя ваш отзыв, будут чествовать вас, узнав, что вы женщина? Большинство не скажут спасибо женщине-выскочке. Сама ваша наивность выдает, что вы не подходите для мира науки.