Чтение онлайн

Графиня Вронская покачала головой.

— Вы меня обожали, — сказала она, — любили ли вы меня? Вы любили женщину, имевшую мои черты лица. Вы любили во мне вашу идею. Ах! зачем говорят, что любовь слепа? Она, напротив, проницательна, настоящая любовь! Недостатки характера, даже пороки видит она и гораздо лучше, чем бы их увидели дружба или равнодушие, настолько ее созерцание страстно; но она любит, не взирая на несовершенство, любит, пожалуй, ради него, потому что любит личность, а не отвлеченность, нечто сверхчувственное; недостатки же составляют часть личности, неотделимы от определенного образа жизни и мыслей, придают ему отличающий его облик, наравне с самыми удивительными качествами. К тому же может быть — как парадоксально это ни кажется — любят действительно только тогда, когда, так сказать, удивляются своей любви, спрашивая себя: „но почему она?“… „почему он?“… и не находя на этот вопрос ответа, кроме ответа избалованных женщин или детей: „потому что так!“ Вы меня никогда так не любили. Вы слишком ясно сознавали это „почему“ вашей любви или, вернее, вы его очень искусно изобрели. Затем, вы поняли ваше заблуждение, и любовь исчезла вместе с этим великолепным, удовлетворявшим вас объяснением вашего увлечения… Вы любили ангела, идеал, фею, и мне, право, кажется, что вы презираете женщину; право, так!

Она опять замолчала, и волна еще громче пела в ушах Мишеля. Рыбачьи лодки возвращались со свежей морской рыбой, видно было, как скользили белые паруса в кругу света, затем терялись в полосе тьмы, чтобы вновь появиться дальше в дрожащем свете фонаря, вблизи порта.

С закрытым руками лицом, Тремор, казалось, не слушал графиню.

Наступило тягостное молчание; наконец она спросила:

— Верно ли то, что мне говорили? Вы женитесь?

— Это верно, — ответил он, не подымая лица.

— На американке?

— На моей кузине, мисс Северн — Джексон.

— А! Я не знала, что у вас есть кузина из Америки, — заметила молодая женщина с легким оттенком насмешки. — Поздравляю вас. Несомненно выгодно!

Он взглянул на нее почти жестко.

— Если вы намекаете на денежную выгоду, — сказал он, — ваша насмешка несправедлива. У мисс Северн нет ничего.

Фаустина опустила глаза.

— Тогда, — сказала она, оставляя наступательный тон, который было приняла, и говоря с глубокой грустью, — это она, наконец, ангел, фея?.. и вы ее пылко любите?

Мишель так неожиданно повернулся к молодой женщине, что она вздрогнула.

— Это обыкновенная молодая девушка, — сказал он, — и я ее не люблю; я женюсь, потому что я чувствую отвращение к одиночеству и потому, что хотел бы иметь семью, потому что я устал от путешествий и хотел бы привязаться к какому-нибудь уголку земли, потому что я разбил свою жизнь и хотел бы попытаться восстановить ее на новом основании. Вот и все! Ах! Вы думаете, что для меня могут еще существовать ангелы и феи!

Гнев, поднявшийся минуту тому назад, вновь охватил Мишеля, более раздраженный, более сильный.

В то время, как Фаустина, безмолвная, слушала его, он вдруг схватил ее обе руки и произнес тихим голосом, страстное дрожание которого он не был в состоянии сдержать:

— Но вы, значит, никогда не понимали, до какой степени я вас любил. Ах! Как я вас любил! Как все мое существо вам принадлежало, как вы одним словом, одним взглядом, одним дыханием, могли мною располагать; как мне хотелось унести вас возможно дальше, жить только для вас одной и быть уверенным, что вы будете жить только для меня; как я бывал ревнив, в какое я приходил иногда отчаяние и как я был глубоко прав в этом!.. А я был рожден, чтобы любить так безумно, исключительно, страстно, но также и свято, и на всю жизнь, клянусь вам!.. Тогда-то вы убили в моем сердце любовь или вы ее настолько унизили, что я более не люблю, никогда более не буду любить.

Заглушенный крик мольбы или любви:

— Мишель…

И побледневшая голова Фаустины, свободная от скатившейся назад шляпы, упала в страстном томлении на грудь Мишеля, ее прекрасные волосы касались губ молодого человека.

И он уступил обаянию этого прикосновения, его обе руки обвились вокруг беспомощных плеч, его губы погрузились с наслаждением в эту золотистую массу волос, требовавшую его ласк… Затем он увидел западню; очень мягко, с какой-то снисходительной и грустной деликатностью, он оттолкнул Фаустину, и долгий момент они стояли друг подле друга, не смея говорить, с глазами, обращенными на море.

Наконец, Фаустина прошептала:

— Вы меня более не любите…

И с той же скорбной мягкостью он ответил:

— Нет.

В эту минуту, более искренний и менее честный, он мог бы сказать: „я не знаю“.

Воспоминание о бедной маленькой Занне не мелькнуло даже в его уме, но он знал, что графине Вронской он не мог вернуть любви жениха Фаустины.

Даже веря искренности молодой женщины, он понял бы, что был обязан по отношению к той прежней чистой любви, по отношению к себе, по отношению к Фаустине не любить с кратковременным упоением ту, которой он мечтал отдать лучшую часть своей жизни и которую более не уважал.

Графиня Вронская провела рукой по лицу, затем почти бессознательно, инстинктивным женским движением, она поправила свои волосы, свою шляпу.

— Прощайте, — сказала она.

— Прощайте, — пробормотал Мишель.

Ему хотелось добавить, что он желает ей счастья, что он останется ее другом, но ему не хватало слов, он пролепетал что-то непонятное, и светлая фигура исчезла во тьме.

Мишель мог бы думать, что это был сон, если бы он не ощущал еще на своих губах шелковистую мягкость золотистых волос и во всем своем существе страстное волнение этого единственного, минутного объятия.

Это был конец романа, и он, невольно оплакивал мелькнувшее видение; ему бы хотелось задержать Фаустину, чтобы ее проклинать, но также и для того, чтобы ее еще видеть и слышать, чтобы опьянить себя еще горечью разрушенных упований, сожалениями о счастье, которого она не хотела дать… в свое время.

Строфа поэта, любимого особенно в минуты глубокой затаенной грусти, пронеслась в его уме и отозвалась в сердце:

Мишель не любил более Фаустину, но она напоминала ему его юность; и когда она исчезла во тьме, подобно видению, ему казалось, что он прощался со своей юностью.

На следующий день — еще раз — он покинул Францию.

Когда поезд подходил к станции, Мишель выглянул в окно, чтобы встретить приветственную улыбку Колетты и, напрасно поискав на почти пустынной платформе хорошенький, тонкий силуэт, которого жаждал его взор, он почувствовал одно из тех жгучих и непоследовательных разочарований, которые так часты у впечатлительных натур и которые кажутся так несоразмерны при хладнокровном сопоставлении с причиной, вызвавшей их.

За вокзалом, под толстым ореховым деревом, дававшим некоторую защиту лошадям от еще яркого в пять часов пополудни солнца, его ожидал экипаж из Кастельфлора; но неожиданная телеграмма Мишеля не застала ни г-на, ни г-жу Фовель, уехавших с утра в Париж на целый день. Это мисс Северн отдала необходимые приказания. Эти подробности, полученные им от кучера, не рассеяли печальное настроение Мишеля. В противоположность многим людям, видящим в от езде только средство более полного наслаждения по возвращении комфортом и интимным спокойствием родного крова, Тремор давно бы отказался от путешествий, если бы каждый раз при от езде помнил с яркостью переживаний свои впечатления, всегда тяжелые или горестные, по возвращении.