Чтение онлайн

— А разве не этого они хотели? — она наклонила голову, и золотые искорки в ее глазах вспыхнули холодным, насмешливым огнем. — Разве не страха они жаждали? Они хотели, чтобы я боялась. Чтобы я кричала от ужаса, когда меня вели на костер, чтобы мои слезы были им в удовольствие. Теперь они получили то, что хотели. Только страх теперь — их уделом. И разве ты не среди них? Разве не твой страх я сейчас чувствую, Лука? Горячий, едкий, как дым от горелого хлеба, пахнущий потом и слабостью.

Он поморщился, будто ей удалось дотронуться до открытой, гноящейся раны, до самого больного места.

— Я боюсь, — выдохнул он тихо, срывающимся шепотом. — Боюсь того, во что ты превратилась. Боюсь этого… этого места, от которого теперь веет на всю деревню. Но я пришёл. Сквозь этот страх. Потому что должен был.

— Но это не ты! — вырвалось у него внезапно, с такой силой, что, казалось, стены избы дрогнули, и в его голосе прозвучала настоящая, неприкрытая боль, крик души. — Та Арина, которую я… которую я знал, которую… любил… не стала бы так поступать! Она была добра. Она была чиста. Она не желала бы зла!

Слово «чиста» повисло в воздухе, как пощечина, звонкая и унизительная. Оно отозвалось в ней горькой, ядовитой усмешкой, поднимающейся из самого нутра. Она вспомнила ту самую «чистоту» — грязь улицы под босыми, израненными ногами, косые, похотливые взгляды, шепотки за спиной, тяжёлую, бесконечную работу, которая стирала в порошок и доброту, и чистоту, оставляя лишь усталость и обиду. Вспомнила его отца, Деда Степана, и его сына, Ваньку, который смотрел на неё как на вещь, которую можно взять без спроса. Вспомнила ту самую «чистоту», что едва не привела её на костер, сложенный из соседского хвороста и соседской же ненависти.

— Та Арина умерла, Лука. Ее убили. Твоим молчанием. Руками твоего отца. Камнями и плевками твоих соседей. Ее сбросили в трясину, и она утонула. Ее съела тина, ее кости обглодали болотные твари. А из топи вышло вот это. — Она широко, почти театрально раскинула руки, демонстрируя свое преображение, свою новую, ужасающую суть. — И это «вот это» не знает ни доброты, ни чистоты. Оно знает только силу. И месть. И оно уже не может дышать этим воздухом, не задыхаясь от вашего лживого, трусливого страха.

— Я знаю! — крикнул он, и его голос сорвался, стал сиплым, надтреснутым. — Я знаю, что струсил! Я предал тебя! Я… я видел, как тебя вели, и у меня подкосились ноги, в глазах потемнело. Отец посмотрел на меня, одним взглядом, и я… я не смог. Я отступил. Я ненавижу себя за это каждый день, каждую ночь! Я не могу спать, не могу есть… Мне кажется, я слышу твои шаги за дверью, твой голос! Я схожу с ума!

Он сделал шаг вперед, отчаянный, порывистый, и в его глазах, налитых болью, стояли слезы. Искренние, горькие, жгучие слезы раскаяния.

— Но я люблю тебя, Арина. Я всегда любил. Только тебя. И я вижу… я вижу, что в тебе еще есть что-то от той девушки. Я вижу это в твоих глазах, в их глубине, под этим льдом. Остановись, прошу тебя. Уйди от… от этого. От него. — Он с глухим, полным отвращения рычанием кивнул в сторону болота, словно указывая на конкретного, ненавистного соперника. — Мы можем уйти! Сегодня же ночью! Уйти далеко отсюда, за леса, за горы, начать все заново. Я всё брошу. Кузницу, отца, эту проклятую деревню… всё. Только уйдём отсюда. Вместе. Пожалуйста.

Его слова, полные отчаяния, надежды и той самой, давно потерянной любви, ворвались в ее ледяную крепость, как теплый, весенний луч в склеп. На мгновение щит из холода и гнева, которым она окружила себя, дрогнул, дал глубокую трещину. Воспоминания, как прилив, нахлынули на нее, сбивая с ног — его застенчивая улыбка, тепло его большой, сильной руки, сжимающей ее пальцы, тихие, нежные слова, сказанные когда-то теплым вечером у лесного озера, когда мир казался простым и ясным… Она почувствовала что-то теплое и живое, что все еще тлело, как уголек под пеплом, в глубине ее замороженной души. Жалость. Ностальгия. Острый, режущий остаток той самой, давно похороненной любви. Этот остаток дрогнул, потянулся к нему, к этому призраку прошлого, сулящему спасение, пусть и запоздалое, пусть и невозможное.

Она посмотрела на него — измученного, отчаявшегося, но все еще красивого в своем человеческом, таком хрупком и таком желанном раскаянии. Ее рука, та самая, что могла теперь двигать тени и насылать туман, непроизвольно дрогнула, потянувшись к нему. Всего на пару дюймов. Маленькое, почти детское движение. Но и этого оказалось достаточно.

В тот же миг амулет на ее груди взорвался ледяной, сокрушительной агонией. Холод, пронзительный и ревнивый, как удар отравленного кинжала, пронзил ее насквозь, от горла до самых пят. Она вскрикнула, не своим, сорванным голосом, схватившись за грудь, где кожа под пятном мгновенно покрылась инеем. Перед глазами поплыли черные, зловещие пятна, и в ее разум, ясный и безжалостный, ворвался чужой, всесокрушающий голос. Не шепот, а низкий, подземный рык. Глухой, яростный, полный первобытной, не знающей границ ревности.

…МОЁ…

Это был не просто звук. Это была буря, рожденная в самом сердце топи. Внезапно завыл ветер, которого секунду назад не было, забил в стены и оконца, затянутые бычьим пузырем, словно пытаясь сорвать их с петель, ворваться внутрь. Единственная свеча на столе погасла, будто ее задула невидимая рука, погрузив горницу в почти полную, зловещую тьму. Из-под пола, из щелей между бревнами, послышался знакомый, леденящий душу, нарастающий шепот — шепот утопленниц, полный злорадства и сладостного предвкушения. По стенам поползли тени, густея и приобретая зловещие, рогатые и когтистые очертания.

Лука отшатнулся, лицо его побелело, как мел, от чистого, неразбавленного ужаса.

— Что это? Что происходит? — прошептал он, и его голос был полон детского недоумения и страха.

Арина, стиснув зубы до хруста, боролась с пронзающей болью и с нахлынувшей, плотной волной чужого, слепого гнева. Она мысленно упиралась в него, пытаясь отстроить хрупкий барьер, вложив в беззвучный, мысленный крик всё, что осталось от её воли, всю свою новую, темную силу.

«Нет! Не его! Он уйдет! Обещаю! Он уйдет и больше не вернется!»

…ОН… КОСНУЛСЯ… МОЕГО… ОН… УМРЕТ… ЗДЕСЬ… И… СЕЙЧАС… — проревел голос Болотника в ее сознании, и за окном, в направлении кузницы Луки, раздался оглушительный, сухой треск — будто ломались под невидимым напором вековые деревья. Где-то в деревне завыли собаки, а потом раздался испуганный, пронзительный женский крик, тут же оборвавшийся, будто ему перекрыли горло.

— Уходи! — прошипела Арина, с трудом выпрямляясь, чувствуя, как лед сковывает ее суставы. Ее голос был искажен болью и нечеловеческим усилием. Губы посинели, а на лбу, холодном, как мрамор, выступили капли ледяного пота. — Беги, Лука! Сейчас же! Он… он не потерпит тебя здесь! Он тебя убьет!