Невеста для Зверя
Шрифт:
Азат рассказывает, увлеченно и красочно, и я, помимо воли, заражаюсь его интересом. Это странно, словно коза, которую бросили льву на съедение, неожиданно начинает слушать львиный рык и оценивать его красоту…
И хотелось бы мне быть отстраненной, но… Почему-то не могу. Все понимаю, и что Азат безжалостен, и обязательно сделает со мной то, что планировал… И что пути домой мне нет. Из-за него, в том числе!
Но поневоле вслушиваюсь, представляя, как маленький черноволосый мальчик с увлечением рассматривает картинки в большой красочной книге. И читает, водя пальцем по строчкам и шевеля губами.
– Ну я рассказал Каренчику, а он и вспомнил про эту пещеру. Мы тогда каждое лето у нас тут проводили… Мы начали лазить…
– А как же родители? – удивляюсь я, – не запрещали разве? Это же опасно…
– Запрещали, конечно, – он поворачивается и опять весело блестит зубами, – но кто ж нас остановит?
Я невольно улыбаюсь в ответ, совершенно в этот момент не контролируя лицо, и Азат мгновенно замолкает. Я вижу, как глаза его, в неверном свете фонаря, наливаются уже знакомой тяжестью, и перестаю улыбаться.
– Красивая сейчас такая, Ная… – он делает шаг ко мне, тянет на себя, и через мгновение я оказываюсь в его объятиях. В полумраке, потому что фонарь светит сейчас строго вниз, еще больше оттеняя резкие черты лица Азата, – улыбнись еще, сладкая…
Я не выполняю его просьбу, смотрю испуганно и напряженно в темные глаза.
Коза увлеклась перекатами львиного рыка и оказалась слишком близко от хищника…
– Не хочешь? – рычит Азат, низко и раздраженно, – все равно красивая…
Он резко прижимается к моим губам, и я только сдавленно выдыхаю, со стоном отступая перед его напором.
Жесткие губы порабощают, Азат придерживает одной ладонью за затылок, не позволяя отклоняться, целует, проникая языком в рот, грязно, распущенно, похотливо…
Я лишь беспомощно упираюсь ладонями в широкую грудь, ощущая, насколько бессмысленно мое сопротивление, насколько оно смешно!
Мой Зверь – каменный, как и своды пещеры, окружающей нас. Он не способен на жалость.
Азат прекращает меня целовать внезапно, уже когда я, практически, ничего не соображаю, словно безумная, обвисаю в его лапах, позволяя терзать себя так, как ему хочется.
Зверь не отпускает, держит, дышит тяжело, рассматривая мое бледное во темноте лицо.
Потом аккуратно ставит меня на ноги и только придерживает за талию.
Прикосновение грубых пальцев к щеке ощущается практически откровением. Нежностью.
– Не сейчас, сладкая… Не дело это… – с сожалением шепчет он, – но кто бы знал, как трудно…
Пальцы проходятся по скуле, а затем пропадают.
Ощущаю, как меня опять берут за руку и тянут дальше. Свет фонаря освещает нам дорогу.
Все возвращается на круги своя.
Кроме моей бедной больной головы.
Она все еще кружится и ничего не соображает.
Пещера Тома Сойера
Пещера открывается внезапно.
Вот мы идем, идем, идем… А потом – раз! И просторное помещение!
– Погоди, тут свечи должны быть, – бормочет Азат, отпуская мою руку и последовательно обходя только ему видимые выступы по периметру стен.
Чиркает зажигалкой, и вскоре пещеру заливает теплый подрагивающий свет.
Я с любопытством оглядываюсь.
Удивительное помещение.
Внизу, под ногами, ковер, ужасно пыльный, но рисунок все еще читаем. Национальные мотивы. Несколько грубо сколоченных скамей по углам, на широком выступе в стене, напоминающем низкую лежанку – что-то вроде гимнастических матов. И в углу – сундук. Надо же! В самом деле, сундук! Старый, похожий на тот, что стоит сейчас в доме бабушки Ани…
Как дети умудрились это все сюда перетащить?
– Как вы это все сюда притащили? – вопрос срывается прежде, чем успеваю подумать.
Голос мой, негромкий, звучит немного испуганно. И не отражается от стен, как до этого, в большой пещере. Похоже, предметы, находящиеся здесь, глушат его…
– Ну… Это дело не одного года, – неопределенно отвечает Азат, опять по-мальчишечьи усмехаясь, – сначала доски перенесли, потом Каренчик с моим братом Адилем сколотили скамьи… Ковер и сундук – это из дома бабушки Каренчика, там давно никто не жил, мы взяли… Маты – из моего дома, там внизу отец сделал спортзал, ты не видела?
– Нет…
– Ну, ничего, побываешь еще. И как раз в те годы менялось оборудование, вот мы маты и утащили…
– А что вы здесь делали?
– Проходи, сладкая, садись, – Азат обмахивает один из стульев, поднимая пыль. Она крутится в воздухе, оседая на пол. – Мы здесь… Ну, много чего… Играли, воображая себя разбойниками, которые караулят проходящие караваны торговцев. Потом, наоборот, играли в охотников на разбойников. Болтали, постарше когда стали, в карты играли…
Я прохожу, послушно сажусь на стул. Он подозрительно скрипит, но выдерживает мой вес.
Азат садится напротив, на пыльный мат у стены, смотрит на меня.
Его лицо в неверном свете свечей кажется грубоватым бронзовым оттиском. Словно маска воина.
Черные глаза, рельефно очерченные скулы, черная борода, крупный нос… И вся фигура кажется, словно выточенной из той же скальной породы, что окружает нас.
Широченные плечи, массивные запястья, тяжелые кисти рук…
Он удивительно гармонично смотрится здесь. Словно, и в самом деле, разбойник, занимающийся кровавым промыслом и взявший меня в плен.
Собственно, реальность недалека от вымысла.
Он смотрит на меня, и в глазах его – чернота. Пугающая, мрачная, жуткая.
– Зачем ты привел меня сюда, Азат? – шепотом спрашиваю я, пытаясь разорвать это мрачное молчание, натянувшееся струной между нами.
– Имя мое назвала, – хрипит он, растягивая губы в хищной улыбке, – первый раз, да, сладкая? Повтори еще, мне понравилось…
Он не отвечает на вопрос, впрочем, как множество раз до этого, когда не хочет говорить правду.