Чтение онлайн

Внимание к «туземным онтологиям», к трактовке духов и божеств изнутри культур – результат работы антропологов второй половины XX – начала XXI века. Чтобы понять, как к этой проблеме относилась наука ранее, необходимо произвести небольшую ретроспективу. Этнографические истоки того, что принято называть модерном – современностью, – обозначились в Европе с развитием капитализма и отделением религии от государственности.

Большинство ученых досекулярной Европы были верующими христианами и формировали свои теории, исходя из учения Церкви. Многие из них считали, что язычники поклоняются вполне реальным сущностям, но, в отличие от праведных христиан, имеют дело не с Богом и не со святым, а с бесами, взявшими на себя роль высших сил. Этот взгляд христиане унаследовали от иудеев. Если для язычников чужие боги были всё же богами, для приверженцев монотеизма боги народов суть демоны.

Любопытные путешественники, самоотверженные миссионеры и авантюрные конкистадоры с ужасом описывали наблюдаемые ими обряды туземцев, будь то монголы, ацтеки или африканцы, называя их не иначе как сатанинскими «беснованиями». Всё это подлежало изгнанию – избавлению человечества от власти темных сил, т. е. вселенскому экзорцизму: «Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней дьявольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной» (Еф. 6:11-12).

Подобный монотеистический взгляд, происходивший из Библии, европейцы пронесли вплоть до XVIII века.

Христианская картина мироустройства поделила историческое и географическое бытие на две части: ветхую – языческую, дьявольскую, и новую – христианскую, боговдохновенную. Соответственно этой картине всевозможных гномов, кобольдов и кикимор европейского фольклора интеллектуалы домодернового Запада тоже идентифицировали как падших ангелов или воинство Сатаны. Общение с этими существами трактовалось в качестве темного наущения, осуждалось либо и вовсе преследовалось.

Но уже в эпоху Просвещения понимание нехристианских духов как злокозненных бесов, которые морочат голову туземцам, лишь бы не допустить их до евангельского спасения, осталось в ведении только духовных лиц. Ученые же, отделившиеся от церковных институций, принялись искать другие, не религиозные объяснения феномену. Так началось «расколдовывание мира», которое со временем повергнет в уныние скучающих по мифу романтиков, но будет высоко оценено позитивной наукой.

Одним из первых расколдовывать мир принялся французский дворянин Шарль де Бросс (1709–1777), автор трактата «О культе богов-фетишей, или Сравнение древней религии Египта с современной религией Нигритии» [Бросс, 1973]. Эпиграф, взятый просветителем из Вергилия, словно бы предуведомляет путешествие в инфернальный мир: «И за спиной у себя не видит змей ядовитых. Чудища-боги идут и псоглавый Анубис с оружьем…» (Вергилий Публий Марон. Энеида, книга VIII, 698-700, пер. с лат. С. А. Ошерова).

Де Бросс не без юмора описывает культ питона у населения Гвинейского залива, перемежая свидетельства очевидцев и свои рассуждения забавными историями о том, как чернокожие преследовали белых гостей, если те по незнанию обижали их любимых змей. Он сравнивает верования различных африканских племен с религией древнего Египта и приходит к выводу, что первоначально многобожие носило фетишистский характер. Предполагая существование невидимых сил и страшась их, первобытные фетишисты объединяли в своем сознании невидимую силу и видимый объект – собственно фетиш, которым могло быть животное, камень, растение или что-то еще. Так, по мнению французского просветителя, и возникли первобытные культы, которые позже превратились в «туманные дебри древней мифологии».

Де Бросс совершает своего рода революцию, выводя этнографические исследования из-под власти теологии и демонологии. За верой в духов и языческих божеств, по его мнению, скрывается вовсе не дьявольское наваждение, а всего лишь игра воображения, помноженная на «невежество и варварство». Чем еще можно объяснить «безумную экзекуцию», когда змеепоклонники уничтожили «почти всех свиней в стране» после того, как принадлежащий некоему голландскому колонисту кабан сожрал питона?

Обобщая накопленные сведения, де Бросс описывает, как западноафриканские «дикари» поклоняются своим индивидуальным и племенным фетишам, обращаясь к ним по самым разным нуждам – вызвать дождь, добиться победы в войне, наловить много рыбы… Его нисколько не ужасают обряды жителей Гвинеи, поскольку никакой бесовщины в них он не видит. Культ питона в Уиде (к слову, сохранившийся там до сих пор) де Бросс описывает вполне добродушно, пусть и с высокомерием просвещенного колонизатора:

«Полосатые змеи, хотя они и безвредны, становятся, однако, всем в тягость благодаря своей чрезвычайной фамильярности: в большую жару они заползают в жилище, размещаются на мебели, проскальзывают даже в постели, где часто и рожают своих детенышей. Никто не осмеливается их согнать, но бегут за соседним жрецом, который берет фетиш на руки и тихо выносит во двор. Если хотите навсегда лишиться дружбы негров, нет лучшего средства, как заговорить о змее без должного уважения: они тотчас затыкают уши и бегут от всякого общения с нечестивыми» [Бросс, 1973: 26].

Эпоха Просвещения – это постепенное вытеснение из европейского идеологического пространства культа Бога культом разума. Соответственно этому меняется и трактовка антропологического антипода, европейского Другого: теперь «дикари» и язычники – это в первую очередь невежды, а не дьяволопоклонники. Колониальную политику начинают проводить под флагами уже не христианизации и мирового экзорцизма, а гуманизации и просвещения.

Нетрудно увидеть, что программа экзорцизма, изменив свое содержание, не изменила сути: миссия евангелизации народов сменилась миссией просвещения и цивилизации, но сам мотив изгнания никуда не делся. Только изгонять из умов и тел покоренных туземцев просвещенные европейцы принялись не «духов злобы поднебесной», а демонов варварства, отсталости, необразованности. Чем по большому счету является модернизация, как не экзорцизмом без бога?

Внерелигиозные колонизаторы рассматривали духов и богов туземных народов как враждебные, вредные иллюзии, проявления культурно-исторической инерции. На смену клерикальному подходу пришел светский, но для самих туземцев это мало что поменяло. Белые люди по-прежнему силились «выселить» из их жизни духов, а в одержимости стали видеть проявления социальных недугов и коллективной психической нестабильности.

Идеи Шарля де Бросса имели развитие. Он, хотя и был вольнодумцем, оставался верующим католиком, а потому в своих антропологических построениях делал исключение для «избранного народа»: евреи, а вслед за ними и христиане у де Бросса – единственные, чьи религиозные воззрения и культурные практики развились не из фетишизма, а из первоначально явленной им свыше истины. Из-за такой религиозной избирательности де Бросса его труды подверглись бурной критике со стороны идейных наследников. Несмотря на то что термин «фетишизм» надежно вошел в культурную антропологию и религиоведение (а затем перебрался и в психоанализ), позднейшие эволюционисты уже не выделяли из общего числа людей иудеев и христиан, находя у них следы того же самого фетишизма.

Благодаря британскому этнологу Эдуарду Тайлору (1832–1917) фетишизм перестал считаться универсальной матрицей всех религий и культур и стал трактоваться в качестве одной из ветвей анимизма. По Тайлору, на заре своих достижений человечество вело себя подобно легковерному и любопытному ребенку. Оно приписывало явлениям природы одушевленность, порождая религию и магию. В религии, несмотря на ее иллюзорную основу, Тайлор видел положительное начало – ведь религиозные обряды и вера помогали людям сплотиться и двигаться к новым, более сложным уровням социальной организации. Магию же, которую Тайлор искусственно отделял от религии, он не жаловал, полагая примитивным и грубым пережитком прошлого, тормозящим общественный прогресс.

Первобытный человек, считал Тайлор, за каждым непонятным ему явлением видел духов: их существование придавало происходящему смысл, объясняло и упорядочивало его. Британский антрополог приводил в пример только что проснувшегося человека: какое-то время мы еще можем верить, что реально пережили сновидческий опыт. Первобытный человек, просыпаясь, не только продолжал верить в реальность пережитого им во сне, но и полагал, что отсутствовал на месте, где спал, либо думал, что его посещали другие люди и существа. Поскольку известно, что человеческие тела не совершают никаких экскурсий во сне, первобытный человек объяснял свой сновидческий опыт тем, что его «я» (душа или дух) может покидать тело и где-то блуждать. Примерно таким образом наши древние предки, уверял британец, объясняли не только непонятные им психические явления и состояния, но также феномены окружающей среды, животных, растения, стихии, а главное – смерть, столь напоминающую долгий сон. Отсюда якобы и возникли самые ранние религиозные и магические представления.