Чтение онлайн

Когда журналисты вышли, Бедлер несколько остолбенело посмотрел на генерала. Все вышло неожиданно, почти само собой, и, кажется, неплохо вышло. Реминдол понял немой вопрос друга.

— Каковы наши господа журналисты? — восторженно воскликнул генерал. — Надо отдать им справедливость: спрашивать умеют! И всегда выудят именно то, что и нужно напечатать! Да, настоящий журналист — это прежде всего творец! Я всегда был того мнения, что сырые факты — лишь глина в руках мастера. Ну, Бедлер, спектакль побоку! То, что мы сейчас сделали, поважнее! Слава "Святому Маврикию" — старичок нам здорово помог!

Генерал был прав: средство, неожиданно попавшее в его руки, оказалось очень сильным. Целые страницы были заполнены беседами и сообщениями очевидцев — пассажиров "Святого Маврикия". Тучи корреспондентов и фоторепортеров облепили маленький безыменный остров. Фотографии сожженного, опустошенного клочка земли с торчащими скелетами обгоревших, изуродованных деревьев приводили в содрогание читателей.

Министр позаботился о том, чтобы наружу не вылезло ничего лишнего. По его поручению Бедлер вызвал и внушительно побеседовал с каждым участником операции. Всем было объяснено, что политические и стратегические факторы настоятельно требуют держать в секрете испытание "лучей смерти". Естественно, что ни Реминдол, ни Бедлер на одни увещевания не полагались: и лейтенант Патерсон и его два матроса, и летчик, и все другие лица, так или иначе занятые в "Небесной черепахе", получили повышения и премии.

Неожиданные события вполне благоприятно сказались на делах "Корпорации Лучистой Энергии". Акции ее резко поднялись. Генерал Реминдол был очень доволен. Тем большую досаду вызывала заминка в Медиане. Этот "старый провинциал", как называл генерал Реминдол Прукстера, торговался о каких-то процентах со своими рабочими: в чем там именно дело, генерал не знал и не желал знать, эти мелочи не могли его интересовать. Черт возьми, его затея на заброшенном острове подняла бум на весь мир, он наживает на повышении акций сумму, которую все еще не может подсчитать, потому что она растет и растет, и этот "старый провинциал", надо думать, тоже себя не обидел — что ж, черт его побери, он там скупится из-за каких-то пустяков? "Жалкий, мелкий торгаш — напрасно я его в дело взял, — сердился генерал. — Без широких горизонтов! Все дело может испортить". И он телефонировал и телеграфировал Прукстеру: "Забастовку отставить!" Пожалуй, он отставил бы и самого Прукстера, да поздно было: субсидию тот получил; кроме того, Прукстер узнал кое-какие вещи, которые постороннему, а тем более обиженному, знать не полагалось. Наконец, жена Прукстера была кузиной жены "мясного короля" Блэйка, у которого нынешний президент Бурман некогда был юрисконсультом — значит, в нужном случае можно через всю эту родственно-деловую цепочку щелкнуть по носу самого президента: в государственных делах извилистый путь иной раз короче прямого.

Реминдол был прав. Дополнительный "куш", который положил Прукстер в карман, с избытком компенсировал бы его за уступку рабочим. Но, как уже было сказано, господин Прукстер был необычайно принципиальный человек. Есть такие принципиальные люди, что даже икают принципиально: для здоровья полезно. Так вот господин Прукстер принципиально не уступал рабочим: для здоровья вредно (то есть, конечно, для здоровья господина Прукстера).

Но, кроме того, господин Прукстер из всей этой так кстати свалившейся истории о "коммунистических лучах" сделал и тот вывод, что сейчас уступать рабочим совсем уж глупо: отечество в опасности, коммунисты начали агрессию — да разве рабочие военного завода посмеют бастовать в такой грозный момент! Разве им позволят? Разве общественное мнение их не пристыдит? И господин Прукстер прежде всего принялся за организацию общественного мнения, что ему было не так уж трудно: "Медианский курьер" (орган партии "раков") и "Медианский глашатай" (орган партии "крабов") были у него на постоянных субсидиях (кстати сказать, всегда равных — еще одно из проявлений принципиальности господина Прукстера: он считал, что оба органа свободной печати, несмотря на разницу в партийных взглядах, имеют равные возможности принести ему пользу, а потому по всей справедливости они и получали поровну). Итак, в "Медианском курьере" и "Медианском глашатае" появились грозные статьи о том, что патриотически настроенных медианских рабочих мутят коммунисты, подбивая их предъявлять невыполнимые требования; что делается это со злонамеренной целью сорвать оборонные усилия государства в грозный момент нависшей над страной опасности, когда Коммунистическая держава "своими таинственными лучами уже щупает ближайшие подступы к нашим твердыням", и так далее, и так далее — по всем правилам хорошо оплаченного гражданского негодования. Писали и о том, что одним из главных вожаков медианских коммунистов является открытый эмиссар Коммунистической державы, не так давно оттуда приехавший. Вопли медианских газет вскоре разнесли по всей стране столичные "Горячие новости", "Рекорд сенсаций" и прочие тузы "великой свободной печати".

Такая же тщательная подготовка велась и внутри. Тут уж действовал столь же принципиальный господин Фрейлингтон, председатель рабочего союза. Однако, несмотря на все свои старания, он был менее уверен в успехе, и выражение унылой безнадежности так и не сходила с его вытянутого лица. Впрочем, рабочие не очень-то часто видели своего руководителя: он предпочитал оставаться в тени. Зато Джон Джерард вскоре увидел себя признанным главой лояльных рабочих. А набралось таких не так уж мало. Прежде всего, тут были наиболее квалифицированные рабочие, которые во всяком случае оставались на переоборудовании завода с полной ставкой, а потому не так уж волновались по поводу размера ставки своих менее счастливых товарищей. Наконец, и среди этих последних было немало таких, которые двадцать процентов ставки предпочитали неопределенным перспективам голодной борьбы. Джон чувствовал, что число его сторонников растет. Правда, неприятное чувство зашевелилось в его сердце, когда он прочел в газетах о засланном из Коммунистической державы специальном эмиссаре — кто же из медианских рабочих не понимал, что речь идет о Томе Бейле? "Это, конечно, бесчестно, — подумал Джон, но тут же успокоил себя: — Что ж, Том сам виноват: зачем он дал повод?" Впрочем, Джон точнее не определил для себя, в чем же заключался этот повод: в том ли, что Бейл поехал добровольцем на фронт, был ранен и попал в Коммунистическую державу, или в том, что он добивался лучших условий для рабочих? Что поделать: недостаток многих людей не в том, что они не думают, а в том, что боятся додумывать до конца; впрочем, они делают это для самозащиты…

И вот наступил момент, когда волновавший всех вопрос должен был разрешиться на общем собрании рабочих. Господин Прукстер любезно отвел для собрания главный корпус завода. Ожидался большой день. На Медианском аэродроме сел хорошенький, аккуратный самолет, откуда на землю сошла довольно грузная фигура господина Пумферца. Да, сам председатель великанской Федерации Труда пожаловал на собрание медианских рабочих. Как почетному гостю, ему и было предоставлено первое слово.

Кругленькая фигурка господина Пумферца, его лоснящееся лицо, сигара, непрерывно кочующая из одного угла рта в другой, — все это было встречено рабочими с некоторым недоумением, что, впрочем, не помешало приветствовать его аплодисментами, правда, не совсем уверенными, как бы выжидающими. Господин Пумферц приложил руку к сердцу и раскланялся на манер оперного артиста. Затем он произнес речь. Если бы слушатели были более сведущи в истории и менее провинциальны, они, несомненно, должны были бы чувствовать, что в этом пылком ораторе слились воедино по меньшей мере Демосфен и Цицерон. Он воздвигал горы аргументов, он обрушивал на слушателей водопады красноречия, он ворковал нежной горлицей и налетал могучим орлом на воображаемых противников. Ах, если бы собрание могло оценить эту ораторскую симфонию! Но рабочие слушали сумрачно: они следили не за тем, как он говорил, а за тем, что он говорил.

Говорил же он, что только исключительно важное значение новых "лучей Ундрича" заставило его самого, председателя великанской Федерации Труда, отложить в сторону другие важные дела, покинуть столицу и примчаться в Медиану. Говорил о происках и кознях международного коммунизма против великанской демократии и великанского образа жизни, о том, что Коммунистическая держава собирается напасть на Великанию и покорить весь мир — она уже направила из-за океана свои таинственные лучи. Может быть, это только разведка, чтобы прощупать нашу стойкость. Будем же стойки! Принесем жертвы, чтобы защититься… Все приносят жертвы: и промышленники и рабочие. Разве не терпит убытков "Прожекторное общество" от остановки и переоборудования завода? Но оно идет на жертвы для защиты свободы, демократии, цивилизации. А можем ли мы, рабочие, — патетически воскликнул господин Пумферц, — можем ли мы отстать от промышленников? Нет, не позволим им быть большими патриотами, чем мы! Разделим справедливо жертвы, выпавшие на нашу долю. Защищая свои интересы, не забудем об интересах общих — будем же умеренны в своих требованиях. Умеренность, умеренность и еще раз умеренность!

— Двадцати процентов хватит или просить меньше? — крикнул задорный голос из толпы.

— А мы и на двадцать согласимся, господин председатель, — откликнулся другой. — Только вы уж не забудьте скидочку и себе сделать. Тоже пожертвуйте.

— Да с его заработком и двадцать процентов ладно будет. На сигары хватит!

По толпе прошел смех. Восклицания принимали явно неуважительный характер. Председатель постучал гаечным ключом, заменявшим традиционный молоток. Смех и шум стихли.

— Что же, если бы я был рабочим вашего завода, я согласился бы на двадцать… — попробовал отпарировать неприятные выкрики господин Пумферц.

— А вы к нам поступайте! — опять донесся крик. — Хозяева примут. Такие им по сердцу!

— Вместо швейцара в главной конторе станете. Фигура видная…

Толпа снова непочтительно смеялась. Господин Пумферц обиженно обмахивался платком. Председатель собрания настойчиво стучал о стол гаечным ключом, требуя порядка.

Новой сенсацией была телеграмма от президента республики. Председатель собрания огласил ее. "Друзья! — писал президент. — Я понимаю ваше положение и сочувствую ему. Но и вы должны понять положение республики. Мы обязаны защищать ее, защищать свободу, демократию, цивилизацию. Вам выпала великая честь быть в первых рядах защитников величайших идеалов свободного человечества. Гордитесь этим! Уверен, что сознание вашей высокой миссии поможет вам легче перенести горечь временных жертв. Рекомендую пойти на соглашение с администрацией завода. Заверяю вас, что это необходимо для безопасности страны".

Некоторое время в огромном зале царило молчание, потом по рядам пошел все нарастающий ропот. Пожилой рабочий, стоявший впереди, громко вздохнул:

— Эх, все мы должны защищать: и родину, и свободу, и цивилизацию… А нас кто защитит?

— Дожидайся! Эти защитят… — отозвался кто-то из глубины.

— А своя голова на что? — крикнули сзади.

Джерард стоял в толпе и в этот момент больше всего хотел провалиться сквозь землю. Ему казалось, что взгляды то одного, то другого соседа устремляются на него. И зачем Бурман прислал телеграмму? Что он — совсем глуп? Не понимает, что после обещаний, данных медианским рабочим, такой телеграммой можно только повредить? И вдруг простая мысль мелькнула в голове Джона: да, может, президент попросту забыл, что он принимал медианского рабочего — с тех пор больше месяца прошло, а мало ли он принимает и обещает? Телеграмма Бурмана совсем сбила с толку Джерарда. Его роль на собрании была детально разработана Фрейлингтоном. Но что теперь делать? Неужели смолчать, сделать вид, что он никогда и не ездил к президенту? Или разоблачить обманщика, сказать что-нибудь резкое? Но тогда он навсегда отрежет себе путь на завод.