Чтение онлайн

— Впрочем, мне все равно: я позову Клода — и он сам все снимет, если ты несговорчивая. Это даже к лучшему. Многие гости любят несговорчивых. Несговорчивые всегда дороже.

Она нащупала на жирной руке браслет селектора:

— Любовь моя, зайди в сто восьмую. Нужна твоя драгоценная помощь. — Она опустила руку и уставилась на меня, едва не облизываясь: — Вот и ладненько.

Перед глазами тотчас всплыл Марий Кар. Нет, я его никогда не видела, лишь так воображала: молодая жирная копия сенатора Октуса, который постоянно взирал с отвратительных голограмм. Кар и Вилма… Может именно он и виновен в ее смерти… Вилму я хорошо помнила. Казалось, что хорошо. Она жила неподалеку, мы часто виделись на улице. Но сейчас, время спустя, ее лицо, которое, казалось, я никогда не смогу забыть, начало расплываться, терять очертания. Я видела лишь развивающиеся на ветру светлые волосы и нечеткий овал лица. Она растворялась в желто-синем мареве. Небо и песок. Зной раскалял воздух, и он парил, будто волны жидкого стекла. Если долго смотреть на эти потоки — может затошнить. Как сейчас. Перед глазами мутнело, желто-синее слилось в зеленоватую грязь. А потом наступила ночь.

Когда я почувствовала знакомый запах аптечной вони, пробирающий до самого мозга, ожидала увидеть полукровку. Я почти ликовала, но открыв глаза, увидела худенькую многосмеску в медицинской форме. Чуда не случилось. Заметив, что я очнулась, она поспешно собрала свое барахло в многоярусный чемоданчик и вышла, объявив Хозяйке, что мне нужен покой и хорошее питание.

Толстуха сидела на стуле, положив ногу на ногу, и беспрестанно обмахивалась веером, наполняя комнату сухим мелким треском, будто летела стая саранчи. Клод со скучающим видом подпирал стену, и я втайне надеялась, что он сшибет башкой проклятый лаанский светильник. С другой стороны кровати, опустив голову, стояла Лора.

Хозяйка нервно сложила веер и шлепнула им по ладони:

— Что же ты такая хилая? Ладно, не больная. И не беременная. — Она расхохоталась: — А то все планы бы спутала.

Хотелось взять вилку и воткнуть в юркий черный глаз, наколоть, как жука на иголку, видеть, как вылезает в месте прокола белое содержимое. Бескровное, но отвратительное. Даже Ларисс не вызывал у меня таких живых кровожадных мечтаний.

К счастью, толстуха не стала рассиживаться. Поднялась, указала на меня сложенным веером:

— Ты — отдыхаешь и ешь все, что принесут. Ты, — она ткнула в сторону Лоры, — при ней. Что вытворит — с тебя спрошу. Да смотри, следи хорошо, как наказала. А то в клетку отправлю.

Я заметила, как Лору передернуло, она даже зажмурилась и сжала кулаки, но поспешно кивнула:

— Спасибо за милость, Хозяйка. Я буду хорошо за ней смотреть.

Толстуха вышла, дверь с шипением закрылась. Меня охватывала такая слабость, что я не могла даже поднять голову. Да и не хотела. Просто лежала и вертела глазами. Лора села на краешек кровати, повернулась:

— Она оставила меня с тобой. Я упросилась.

Чего она ждала? Радости? Благодарности? Впрочем, я ловила себя на мысли, что где-то глубоко внутри рада ей. Несмотря ни на что. Она — осколок прошлой жизни. Она напоминание о том, что эта жизнь когда-то была. Сувенир. Вот кто она для меня. Веха. Я больше не хочу оценивать, хочу просто знать, что она есть.

— Значит, я буду не одна.

Я все еще ощущала себя вне реальности, будто в аквариуме с прозрачной гелеобразной субстанцией, которая притупляет звуки, запахи… чувства. Или…

Я повернулась к Лоре:

— Они что-то кололи мне?

Она покачала головой, и я почувствовала облегчение. Полукровка наглядно показал мне, что бывает после подобных опытов. Какая угодно правда, только не вмешательство в сознание. Нет!

— Что такое клетка?

Лора отвернулась и опустила голову, сгорбилась:

— Клетка — это клетка. В общем зале. Девушки у всех на виду делают немыслимые вещи.

— Чем-то пичкают? Седонин?

— Бывает, — Лора сжалась. — Особенно в первое время. — Она сиротливо легла на самый край и повернулась ко мне: — Хозяйка говорит, что те, кто в зале, обязательно должны быть с огоньком. Все отключается, остается лишь похоть. И ты готова прыгнуть на каждого…

— … не надо, я знаю.

Какое-то время мы просто молчали. Я закрывала глаза и слушала, как она сопит, временами шмыгает носом. Это очень непривычно, когда ты не один. Теперь это казалось почти ненормальным. Нас не должно быть здесь.

Я повернула голову, заглядывая в ее зареванное лицо. Веки покраснели, набухли. Глаза казались узкими и маленькими, но пронзительно голубыми. Самый небесный цвет.

— Как ты здесь оказалась?

Кажется, она ждала этого вопроса, съежилась, подтянула колени к груди и обхватила тонкими руками. На запястьях резко выделялись острые кости, а сами кисти из-за резкой светотени казались старыми и натруженными. Она выглядела побитой собакой. Изморенной, забитой:

— Я сама все испортила. Как последняя дура.

— Ты надоела Торну?

Она пожала плечами и шмыгнула носом. Я поняла, что она сейчас снова заплачет. Хотелось отвернуться, но я сдержалась.

— Сначала все было так хорошо… Так хорошо… А потом… Потом он охладел ко мне из-за новой наложницы. Я так страдала… Я так мучилась.

Она замолчала и отчаянно зарыдала, сотрясаясь всем телом. Судорожно сжимала колени, комкала юбку.

— А что потом?

— А потом… — теперь она шептала, — я попыталась отравить ее бондисаном.

Я промолчала. Это глупо. Надо быть полной дурой.

— Винсент разозлился и продал меня сюда.

— Давно?

— Два месяца назад. Жаль, что у меня ничего не получилось, она заслуживала. Я не могу без него. Я умираю здесь без него. И он без меня страдает.

Я отвернулась и уставилась вверх, в сетчатые пластины выдвижного балдахина:

— Глупая ты. Это имперцы. Ты для них вроде комнатной собачки.

— Он любил меня, я знаю.

Я усмехнулась:

— Ты можешь сколько угодно обманывать себя.

Она снова зарыдала, сотрясаясь всем телом.

— Он любил. Я знаю. Я чувствовала! — слова вылетали с вызовом, высоко, истерично. Будто она хотела убедить меня.

Она просто влюбленная дура.

— Ты придумала себе сказку.

Она приподнялась на локте:

— Он не забыл меня, я знаю. Я верю. Он приходит сюда и сидит в общей зале. Обычно с каким-то тощим мальчишкой. Он просто сидит, понимаешь.

— Он говорил, что приходит из-за тебя?

— Нет, — она покачала головой. — Я с ним не говорила. Я просто смотрю издали. Не решаюсь подойти. Все время вспоминаю, каким он был. Он был нежным. Слышишь? Я вспоминаю его большие теплые руки, и жить без них не хочется. А его губы… Эмма, я жизнь отдам за его губы. У меня будто сердце из груди вырвали.

Лора снова обхватила себя руками, сжалась, будто пыталась задавить все эти мысли. Видно, впрямь, любит. Надо же… Я думала, что все это просто красивая выдумка. Люди просто привыкают друг к другу, смиряются. Потому что так принято.

Может, так и надо? Иметь глупую веру хоть во что-то? Глупую недостижимую любовь? Мне на мгновение стало страшно — во мне уже нет ни любви, ни веры. Ни во что. Я вдруг почувствовала себя пустой, почти звенящей. Как зеркальная бутылка, в горлышке которой играет отголосок пустынного ветра. Сердце Лоры вырвали, а у меня, судя по всему, его просто никогда не было. Единственный, кто заполнял эту пустоту до отказа — моя мама. Мама, которая всегда была рядом. Элия.