Чтение онлайн

Феликс сделал вид, что ничего не знает, и принялся вертеть в пальцах бразильский орех.

– Ты все помнишь! – воскликнул Алан и пояснил для меня: – Он повернулся к ней и сказал: «Когда вы были маленькой девочкой, мадам, вы именно такой женщиной мечтали стать?» Я понял, что мне надо с ним познакомиться.

Тут они наконец посмотрели друг на друга и рассмеялись. Здесь уже любой все понял бы; они едва не коснулись друг друга, вспомнив, как это было, но отдернули руки и взялись за бокалы. Конечно, на той вечеринке взгляды их скрестились. Каждый вмиг увидел «подсказку», которую они давно должны были выучить, тот проблеск интереса, который некая часть разума воспринимает целиком за одно великолепное мгновение. После этого мертвое молчание – они похожи на свидетелей, способных выдать слишком многое. Затем все забывается; наконец можно подойти и представиться молодому огненно-рыжему мужчине, разгоряченному выпивкой, лукавя при этом не больше, чем любой адвокат в разговоре с потенциальным клиентом. Завести умный разговор, обменяться визитными карточками. Никто ничего не заметил бы, кроме внимательной жены. Интересно, была ли Ингрид в другом конце комнаты, следила ли за каждым их шагом, как шпион следит за передачей портфеля на вокзале? Глаза их, должно быть, выдали все. Взгляды, которые не могли оторваться друг от друга. И не важно, что они говорили. Когда душой завладевает страсть, слова становятся лишь фоновой музыкой.

– Я так рада встрече с вами, Алан, – сказала я. – Вы, кажется, уже стали лучшими друзьями.

Они не знали, что ответить, но, к счастью, в этот миг принесли еду. Оба улыбались в свои тарелки, словно читали там что-то очень приятное.

И только в самом конце, когда мы с Феликсом ждали такси (Алан уже дошел до конца квартала), я собралась с духом и сказала:

– Алан, мне кажется, просто замечательный.

Феликс тепло улыбнулся:

– Я знал, что он тебе понравится.

Швейцар открыл дверцу такси, и мы на мгновение застыли на грани разговора. Над нами кружились какие-то птицы – скворцы? Раздался визг шин, и женщина в ярко-зеленой шали отскочила назад, крича и скандаля, но мы не смотрели в ее сторону. Приоткрыв губы, мы смотрели друг на друга. Как это высказать? Фразы кружились у нас в головах, точно скворцы, точно ласточки. Как же сказать это? Можно начать так: «Хочу, чтобы ты знал». Или: «Я все понимаю». Мы смотрели друг на друга. Женщина кричала, таксист тоже.

– Феликс…

– Потом, – сказал он и скользнул в салон.

Захлопнулась дверца, раздался свисток швейцара, и Феликс снова стал удаляться от меня по Пятой авеню. К глазам подступили слезы, я отвернулась. Здесь он был жив и жил беззаботно, легко, со всеми мелкими проблемами и заботами, какие бывают у живых. Жена, ребенок, любовник – вот такие заботы. Но он снова ушел, и снова на меня нахлынуло это чувство. Ни он, ни Натан, ни малыш Фи не знали, что мое долгое пребывание здесь заканчивается: до процедуры оставалось несколько часов. Сегодня я уеду на такси. Завтра я окажусь дома. Маленькая смерть: так я стану воспринимать это каждый раз. Я была не путешественницей – скорее мухой-поденкой, живущей день или неделю, а затем погибающей, чтобы снова перевоплотиться в саму себя, снова биться у сетчатой двери. Две процедуры позади. Впереди еще двадцать три.

Вскоре я узнала, чем процедура в этом мире отличается от двух других. Придя домой, я обнаружила, что мой сын играет с миссис Грин в какую-то шведскую игру: он должен был прятаться за диван, пока она вяжет на кушетке. Я была еще начинающей матерью, не могла протестовать, и поднятые брови Грин (она вязала беспрестанно, как паук плетет паутину) заставили меня промолчать. Голова Фи подскочила вверх, словно у марионетки; он закатил глаза и механически улыбнулся, прежде чем покинуть свое убежище и обнять мои колени:

– Мама, миссис Грин рассказала о женщине-призраке, которая жила здесь. Ты знаешь о ней? Знаешь, что по ночам она штопает в коридоре носки? Можно я сегодня вечером останусь и посмотрю на нее, мама? Можно?

Старая дева как ни в чем не бывало постукивала спицами, плетя свою паутину, брови оставались приподнятыми: кто я такая, чтобы спорить с ней? Возможно, этим призраком была я сама – мерцающий отблеск женщины, что скользит во сне между мирами.

– Маме нужно вздремнуть, дорогой. Потом я схожу с тобой в парк.

– Пойдем сейчас! Я целый день сидел дома!

– Подожди минутку, мне надо переодеться.

– Мадам, – раздался голос миссис Грин, и я повернулась к ней, держа в руке шляпку. Глаза ее что-то скрывали, но что именно? – Может быть, вы забыли, – мягко сказала она. – Врач ждет у вас в спальне. Медицинская сестра тоже там.

– Да, конечно.

Я остановилась на мгновение, ощущая тяжесть шляпы в руке, грубую фактуру ее ткани. Меня раздражал отчетливый звук, раздававшийся, когда маленькие перышки на шляпе задевали платье. Взгляд мой заметался по комнате, как птица в поисках окна. Но ничего не поделаешь: надо было идти в спальню, и я сказала единственно возможное:

– Спасибо, миссис Грин.

И зачем только она выдумала безумную женщину, бродящую по коридорам?

Они ждали меня там и прекратили разговор, как только я вошла в комнату со всем возможным достоинством. Лысый доктор Черлетти профессионально улыбнулся и кивнул; он был в темно-синем костюме и серебристых очках и вел себя несколько скромнее по сравнению со своей позднейшей версией.

– А вот и миссис Михельсон. Здравствуйте.

Ни он, ни медсестра не облачились в белые халаты (медсестра оказалась та же самая, только с волосами другого оттенка, осветленными жидкостью из другой бутылки). Оба были в обычной одежде – как я узнала позже, в знак уважения к мужу. Это же касалось выполнения процедуры на дому: обычно она проводилась в больнице. Оглянувшись, я увидела, что кварцевую лампу перекатили через комнату и установили рядом с моей кроватью, разобранной до простыни. Машина была подключена к розетке в стене.

– Прошу вас прилечь, миссис Михельсон.

С улицы донесся какой-то шум (похоже, там дрались солдаты), поэтому медсестра закрыла окно и задернула шторы. Комната погрузилась в темноту, за исключением яркой вертикальной золотой полосы, которая сияла между шторами и отбрасывала такую же полосу на стену напротив меня. Я положила шляпку на туалетный столик – мертвые птицы на ее полях, казалось, наблюдали за мной, – сняла обувь и платье. Оставшись в одной комбинации, я легла на простыню и глубоко вздохнула.

– Сегодня мы попробуем усилить разряд. Вы не заметите разницы. Откиньтесь и расслабьтесь, как обычно.

Медсестра нанесла гель мне на кожу, в нужные места. Врач взял два металлических диска и прикрепил к моим вискам.

– Подождите, я не готова.

– Расслабьтесь. Через минуту все закончится. Вы почувствуете себя намного лучше, избавитесь от сновидений наяву.

– Подождите.

Но он не стал ждать. Медсестра сидела рядом со мной на кровати: без халата она казалась более мягкой, жалостливой и доброй, напоминая печальную дочь у смертного одра матери. Она засунула мне в рот ватный жгут и крепко стиснула мою здоровую руку, дважды пожав ее, словно желала меня успокоить. Но я поняла, что это был сигнал врачу, потому что при втором пожатии меня пронзил заряд – он был короче, чем в других мирах, но распространялся у меня в мозгу подобно волне. Я громко застонала, надеясь, что мой сын не услышит этого – доносящихся из спальни звуков, непохожих на голос его матери. Что говорила ему о них миссис Грин? Что это стоны того самого призрака? Запомнит ли он звуки или только выдуманную историю? Я чувствовала, что мое лицо растягивается в животном рычании, что во мне начинаются изменения. По моим венам протянулось что-то вроде проводов, пока я вся не стала металлической и гибкой, как они, а затем комнату наполнило синее фантастическое видение – паутина света, – и я заплакала, увидев, как улетают мои мысли стайками, наподобие семян одуванчика. Я наблюдала, как они парят и уплывают все дальше. Там был мой сын. И мой муж. И что удивительнее всего, там был молодой человек по имени Лео. Все дальше и дальше. Разве сновидения наяву – это так уж плохо?

Свет, который падал на кровать через металлические жалюзи и исполосовал мое тело, должен был мне сразу все объяснить. Однако я проснулась в полном восторге, думая о новых чудесах доктора Черлетти, и даже принялась звать Натана. Но никто не появился. Через поднятое окно задувал ветер, жалюзи постукивали: этот стук был мне знаком слишком хорошо. Сбросив пелену сна, я увидела три абстрактные фотографии в рамках и стул, заваленный одеждой. Прежняя жизнь поджидала меня и, подобно учительнице, журила за мысль о том, что жизнь можно усовершенствовать, что она возможна где угодно, а не только здесь и сейчас.

– Я так думаю, – сказала тетя Рут, наливая мне шампанское в чайную чашку и бурно жестикулируя свободной рукой, – с тобой происходит буддийское переселение душ!

Конечно, пришлось все ей рассказать. В конце концов, мне больше некому было довериться.

В тот день 1985 года она носила черно-белое кимоно. Белые волосы были небрежно растрепаны, и Рут стояла совершенно неподвижно, а сквозь стену доносились звуки невидимого радио, и бокалы в серванте зловеще звенели при каждой сильной доле такта. «Нет на свете, – сообщал приглушенный голос, – совершенства» [12] .