Чтение онлайн

— Память сопротивляется… — донёсся до него голос Геллы. — Не давайте ему спать… отпустите его чуть-чуть…

— Не надо, не хочу! — закричал Кукушкин. — Я хочу остаться собой!

— Тебя никто не спрашивает, мой дорогой! — сказала ему хрупкая и воздушная Гелла. — Держите его, держите!

— Мне бы только его как следует схватить, а то он барахтается, скорей помоги мне… — закричал доктор Чреф, и Кукушкин очнулся.

Он нарочно закрыл глаза — знает он их, этих козерогов, опять куда-нибудь запустят. Но всё-таки не удержался и сквозь ресницы чуть-чуть взглянул и широко раскрыл глаза. Он лежал на чём-то твёрдом — наверное, на юкатианской поверхности, — а над ним вверх ногами стояли совсем уж странные существа в зеленоватых накидках и шапочках по самые носы. Всё равно его не обманут, он узнаёт этих проклятых козерогов! Над ним сверкало и обдавало его жаром огромное зеркальное блюдце…

Где же Гелла? Вроде бы её уже тогда не стало… не было… Но нет, она стоит, близко-близко наклонившись к его лицу, и вроде бы плачет…

— Где же твои рожки, Гелла? — спросил у неё Славка и резко поднялся и сел прямо на операционном столе.

— Чернухин, всё в порядке, всё хорошо, всё в порядке, Чернухин! — кричала Гелла сквозь слёзы. И все шумели и кричали вместе с ней.

— Какой Чернухин? Он — Чреф! Доктор Чреф! Снимите шапочки — у каждого из вас по рогу, вы их прячете от меня!

— Снимите, снимите шапочки, успокойте его, — сказала Геля.

Все сняли шапочки, и Кукушкин увидел, что это не козероги, совсем не козероги…

— Кто же вы? — спросил Кукушкин.

— Мы — врачи. Мы — люди, — за всех ответил ему Чернухин. — Ложись, ложись, будь молодцом.

— Так, значит, я… — Славка закрыл глаза и прошептал: — Раньше я точно был на Юкате, а теперь я, значит, вернулся…

— Очнись, путешественник, — сказала ему Геля и погладила Славку по голове. — Ой, что это у тебя за шишки?

— Вы всё равно не поверите… А где моя палочка, ивовый прутик? Неужели я потерял в дороге?

Действительно, только что видели какую-то палочку в руках пациента… Куда ж она подевалась?

— У парнишки действительно было что-то такое… Кто взял, признавайтесь?

Но никто не признался. Многие студенты-практиканты уже покинули операционную, вполне возможно, что кто-то из них прихватил прутик-сувенир, память о невиданной операции…

— Это же рука Тюнь-Тюня. Он оставил её мне на память, — чуть не плакал безутешный Славка.

— Да не расстраивайся ты, — успокаивал его Чернухин. — Я тебе этих ивовых прутьев целую охапку принесу, только выздоравливай поскорей.

— Да вы же ничего не понимаете. Тюнь-Тюнь — друг Ешмыша, мусорщик, а Ешмыш — звездолётчик. Он сгорел… на Юкате, когда поднял козерогов против доктора Чрефа. Я сам почти козерог — у меня две шишки!

— Только бы всё это хорошо закончилось. Не нравится это мне, Геля.

— Вы думаете?..

— Он думает, что я сумасшедший, но я действительно летал на Юкату. Где мой прутик? Посмотрите на него — и всё поймёте.

Но прутик так и не нашёлся, хотя искали его теперь уже все.

Славка выздоравливал медленно, с большим трудом — так считали врачи, которые с интересом и жалостью выслушивали его фантастические рассказы про далёкое созвездие Козерога, таинственную Юкату, откуда он недавно прибыл на Землю, замороженный доктором Чрефом, в блестящем летающем блюдце или тарелке-космике, что, впрочем, одно и то же.

В его рассказе о приключениях и жизни на Юкате была своя строгая последовательность, ни разу он не сбился и ничего не перепутал. Геля Веткина первая записала эти фантастические Славкины рассказы, а потом каждый раз сравнивала с тем, что Славка рассказывал другим людям. И ни разу Геля не нашла в них путаницы и противоречий. Правда, некоторые моменты своей жизни на Юкате Славка не мог объяснить толком — например, чем питался, когда и где спал, но всю вину за это он сваливал на причудливое юкатианское время, которое было настолько озорным и лукавым, что не обращало внимания на такие мелочи, как еда и сон.

Врачи, лечившие Славку целой комплексной бригадой, слушали его рассказы, качали головами, вздыхали… говорили, переглядываясь, долгое: «Да-а…» — и уходили ни с чем.

В конце каждого рабочего дня Славку навещал доктор Чернухин, который считал Кукушкина с того самого оживления едва ли не своим сыном.

Доктор Чернухин долго разговаривал с ним, смеялся, трепал его по волосам и между делом вставлял в разговор имена хорошо знакомых Славке людей: родителей, Нырненко и Пчелинцева, Гуслевича и Марьяны, Светланы Леонидовны и Перепёлкиной, и с надеждой вглядывался в Славкино лицо.

Но Славка пропускал эти имена, как простые, ничего не говорившие ему звуки, и снова вспоминал Тюнь-Тюня и Ешмыша, Геллу Грозоветку, доктора Чрефа.

Земная настоящая жизнь, казалось, навсегда ушла из его памяти.

Несколько раз к нему приходили родители, но он их так ни разу и не узнал. Расстроенные и подавленные, Василий и Людмила оставляли ему игрушки и подарки, но он смотрел мимо них и видел что-то своё.

Пробовали пустить к нему друзей — Андрюшку и Нырненко, — за ними, конечно, увязалась Перепёлкина, однако и при них Славка сидел на кровати, как неживой, и куда-то смотрел вдаль и опять что-то видел своё. Светлана Леонидовна вместе с Тагером навестила Кукушкина. Но никто, даже Тагер, его не расшевелил.

Из всех людей Славка принял лишь Гелю Веткину и Чернухина: они каким-то образом в его разгорячённом воображении напоминали ему Геллу и доктора Чрефа. Но относился он к ним дружелюбно.

У врачей совсем опустились руки, они стали между собой поговаривать, что у Славки неизлечимая болезнь памяти — этой таинственной Мнемозины — и что современная медицина пока ещё не в силах с ней справиться.

Не потеряли веру в Кукушкина только Геля и доктор Чернухин. День за днём они приходили к нему и упорно возвращали его к прошлой жизни — неужели всё в ней так плохо, что он не хочет о ней даже вспоминать?!

— Неужели нет на Земле ни одного человека, которого бы ты любил и хотел бы увидеть?

Славка растерянно пожимал плечами, он не знал, что ответить.

И тогда Геля пошла к Славке домой и в школу, чтобы узнать всё на месте. Может, родители и вправду не любили своего сына, может, школа не любила своего ученика…

У Кукушкиных было затемнение, не горело электричество, они сидели дома при свечке и ничего не делали. Людмила не варила обед, не стирала, не штопала и не шила. Она сидела, отгородившись Славкиными фотографиями — от года и до одиннадцати, — и строчила Славке письмо.

Василий не смотрел телевизор, не уткнулся в газету, не лежал на диване, не писал очередную статью.

Он расхаживал по комнате из угла в угол и разговаривал вслух:

— Когда Славка поправится, первым делом отправлюсь с ним на каток. Сколько раз он звал меня… Потом сходим на лыжах… Будем по вечерам мастерить с ним тачку… Сколько раз он просил меня помочь, а я…

Одна лишь Марьяна занималась хозяйством. Она варила и жарила, кипятила и пылесосила, стирала и шила платья кукле и обнимала её, приговаривая: