Чтение онлайн

— Ладно, давай, Вадик, езжай домой. На будущее, у тебя даже вопросов не должно появляться о том, если с другом пришла девчонка…

— Ну все пока.

Ярослав закрыл дверь за своим бывшим Самым Лучшим Другом и тихо сполз по стене. Где то глубоко внутри он услышал слова своего внутреннего голоса — «Скромная девочка… Такая хорошая… Что ж, ты получил пилюлю, как и хотел!».

А потом все потонуло в бреду.

От последующем месяце Ярослав ничего не смог бы рассказать, даже если бы его пытали, хотя в том состоянии он и пытку бы принял со смехом. Какая-то работа днем в Москве, на которую он устроился подзабросив институт, еще как то держала его в рамках, но до и после…

Только как вспышки — вот он стоит на краешке перрона метро и думает:

— А не сделать ли шаг вперед — под поезд?…

Или стоит в ванной, над раковиной держит левую руку, а провой прижимает нож к вене:

«Холодное сияние стали так привлекает… Одно движение и всё…».

И ночи, наполненные либо тяжелым сном, либо пьяным полузабытьем — которое ничуть не расслабляет, не утешает — а наоборот — только усиливает душевную боль. И две мысли, которые подобно диким волкам в клетке бьются в голове: «Я ее люблю, но любовь не добьешься силой, не вырвешь…», и «Я никогда не буду с ней. Мне не нужна такая шлюха». И боль. Боль в сердце. Боль такая, что хочется вырвать его из груди, только чтобы забыться, только чтобы прекратить. До крови искусанные губы — чтобы болью одной перебить другую, измочаленная подушка, в которую в бессилии вгрызался зубами, как в судороге сведенные руки и ноги — все это было спутником Ярослава в последующий месяц. И ничего не помогало. Всех друзей он послал подальше — видеть любого другого, кто счастлив, или хотя бы весел — пытка, видеть удовольствие — пытка, слышать смех — пытка. И некому излить душу.

«За что? Почему я? За что мне такие муки? Что я кому сделал такого, что жизнь меня так больно? Почему со мной? Почему же так больно?» — думал Ярослав глядя на стиснутый в руке стакан. «Вокруг столько боли… Почему — я так остро стал чувствовать? Мне что, мало своей боли? Вот — стоит бабулька в переходе, побирает со слезящимися глазами мелочь около ларьков — ей так стыдно это, и мне стыдно, и больно, что она, быть может всю жизнь отработав и отвоевав должна собирать мелочь на кусок хлеба. Или девушка, которая плачет в метро? Что у не случилось? Бросил парень, потеряла косметичку? Убежала любимая кошка? Или мужик с потухшими глазами и Афганским орденом на замызганной гимнастерке, с подвернутой одной штаниной старого камуфляжа, на костылях просящий копейки на стакан дешевой паленой водки или на дозу, чтобы забыться — как же ему больно?! Или немолодая женщина в черном, с пустыми заплаканными мертвыми глазами — кто у нее умер? Муж? Ребенок? Мать? И тоже море боли. Господи, почему я раньше этого не замечал? Почему мы никогда не замечаем, что мы живем в океанах боли и страдания? Почему же не поможем тем, кому плохо? Пусть даже самой малостью — добрым словом, улыбкой, дающей надежду? Почему же мне никто не поможет? Почему люди такие жестокие? Почему жизнь так жестока? Господи — за что мне это?».

Ярослав сделал глоток водки из стакана и, подозвав официанта, заказал еще. Официант понятливо кивнул головой и принес еще стакан самой дешевой водки. Вообще то, цены в кабаке «Владимирский Трактъ», что находился, вот ирония, в бывшем доме культуры «Акрихин», были не маленькие, но Ярославу, который раньше не заходил сюда, отпугиваемый определенной репутацией и ценами, было все равно. Он не жил сейчас, а существовал. Ему было вообще все равно. Совершенно случайно Ярослав прислушался к играющей в кабаке песне, которую совершенно бездушно, что сейчас оголенный душей с полной уверенностью почувствовал Ярослав, исполняла какая-то девушка. Но слова! Слова неожиданно запали ему в душу.

«Ну что же, — подумал Ярослав выходя из кабака, — это выход. Все равно мне не жить, а так хоть от моей смерти возможно какая-то польза будет. Живу я один, мать с отцом далеко и не так уж я им похоже интересен. Надька обо мне не заплачет, друзья такие, которые спят с любимыми своих друзей — тем более. Теперь осталось только продержаться до призыва. Как смешно, «к счастью», ждать призыва уже недолго…»

Май 2004 г.

— Да, мама, у меня все хорошо, — сказал Александр в трубку прижатого к плечу мобильника.

— Нет, ничего не случилось…

— Нет, на улице не стреляют…

— Нет, я знаю, что американские СМИ не могут врать…

— У меня все хорошо, и ничего плохого не случиться, если вы не будете мне звонить по мобильнику когда я за рулем…

— Мама, пока…

— Мама, подумай о том, сколько тебе придется заплатить за звонок. — в ответ сразу же раздались короткие гудки. «Анекдот прямо», — подумал Саша.

Руки и ноги в это время сами собой вели машину — тут перестроиться, тут остановиться… Александр бросил мобильник на переднее пассажирское сиденье своей вазовской «шестерки» и задумался.

Родители не переставали тянуть его к себе в Америку. Вообще то это Александр первый предложил в конце какого-то разговора родителей про их обожаемые США, правда в качестве шутки, естественно, переехать туда самим и узнать по чем фунт лиха. Мысль запала и папе, работнику адвокатской конторы, и маме — искусствоведу Русского музея. Сначала шутка повторялась каждый день, а потом в какой-то момент, она перестала быть шуткой. Даже старший братец, что удивительно при его заработках в торговой конторе, — и тот подключился к обсуждению переезда семьи Дмитриевых в Америку. Начиная с прошлой весны все было подчинено только одному — «сваливанию» в США. Родители подняли все свои связи, все свои знакомства — только чтобы получить драгоценный грин-карт.

Повезло маме — одна из ее дальних знакомых, с которой она начинала работать в Русском музее, сейчас жила в США и ей как раз была нужна младшая помощница на работу в музей восковых фигур актрис, хм… скажем так, фильмов для взрослых. За приглашение и устройство на работу она согласилась взять «чисто символическую» по ее словам сумму в 100 тысяч долларов. Даже такое падение в классе работы и такая дикая сумма не отпугнула родителей. И все ссоры, крики, чуть ли не драки не смогли изменить решение Сашкиной семьи.

Поэтому его твердое решение остаться в России хотя и было ожидаемо, но тоже ни к чему хорошему не привело. Поначалу это стало причиной почти полного разрыва отношений в семье, угроз отца, насмешек брата, мольбы матери — но все равно Саша решил остаться здесь.

К зиме страсти малость поутихли — родители смирились с выбором младшего. Однако это не означало что он останется владельцем шикарной пятикомнатной квартиры в центре города и отцовского почти нового BMW — в Америке семье потребуется много денег на обустройство. Квартиру и обстановку продали, машину тоже продали, а Сашке купили обычную однокомнатную хрущебу, и ему же досталась братцева «шестерка» — как жаль что он не успел ее поменять на какую — либо другую. А может наоборот — к счастью, а то бы и ее продали.

К новому году родители уехали в Америку.

Поначалу были слышны только радостные ахи-охи. Ах Нью-Йорк, ах Вашингтон, ах то, ах се — это родители решили на новый год покататься по Америке с ознакомительной экскурсией. Кстати эти экскурсии организовывали эмигранты из СССР, и, по-родственному так сказать, нещадно обирали своих уже, теперь американских, лохов. Здесь сотня, там две, тут на бензин, там местная кухня — в общем стоило это удовольствие порядка двадцати тысяч долларов — несусветная сумма. Когда они рассказали об этом с гордостью своим новым соседям — им в лицо просто рассмеялись.