Невская твердыня
Шрифт:
Но вот внизу послышались шаги матери, Анна вскочила, наскоро поцеловала Игнатия и опрометью бросилась вниз по лестнице в свою светелку.
Наступил вечер. Феоктиста Ивановна вошла к Анне и позвала ее с собой в моленную, чтобы вознести благодарственную молитву Богу о благополучном исходе недуга Никиты Васильевича.
Но только что они кончили молиться, как во дворе появился верховой. Оказалось – гонец Бориса Федоровича. Феоктиста Ивановна вышла на крыльцо встретить гонца.
– Борис Федорович наказал мне, чтоб вместе со мной ехал к его милости Игнатий Хвостов.
– Что так поздно? – с удивлением спросила Феоктиста Ивановна, обеспокоенная тем, что в такой поздний час вызывают Игнатия. Она уже знала по опыту, что гонцы, посещающие служилых людей вечером, приносят с собою что-нибудь необычайное, срочное, нередко и худое, нарушающее мирное течение жизни семьи.
Гонец ответил, что он не знает, зачем вызывают к Годунову Игнатия Хвостова, но что ему приказали как можно скорее привести его с собою.
Юноша быстро собрался, сел на коня и в сопровождении годуновского гонца выехал из ворот усадьбы на дорогу. Оглянулся. Это видела из своей светелки Анна, ей взгрустнулось. Феоктиста Ивановна не была удивлена, когда увидела невеселое лицо дочери, и чтобы успокоить ее, сказала:
– Скоро батюшка Никита Васильевич будет с нами, – и ласково погладила по головке дочь.
Анна, слабо улыбнувшись, проговорила:
– Матушка, я рада, что батюшка приедет… – и вдруг дрожащим голосом на ухо матери сказала: – Но мне страшно! Боюсь чего-то… Сама не знаю…
И заплакала.
– Да Бог с тобою, Аннушка, дорогая доченька!.. Не сглазил ли тебя кто? Порчи какой нет ли? Ложись спать, помолись Богородице «Скоропослушнице»… Она услышит тебя… Помолись, чтоб злых духов от тебя отогнала… Не кручинься… Бог милостив!..
– Прости меня, матушка!.. Неразумная я, да и грешная… Мысли разные одолевают меня…
– Полно, дите мое!.. Полно! Бывало такое и со мной в твои годы… Стало быть, так уж Богу угодно, чтобы в юности страх был о будущих днях… Не ведают юные девушки, что ожидает их, а ведать то им не дано, вот и плачут. Девичья доля – загадка. А плакать грешно. Вперед не забегай! Господь укажет каждому его путь…
Анна с тоскою слушала поучения матери; ей уж давно наскучили эти слова, которые она постоянно слышит и от попа-духовника, и от отца, и от матери; всюду и везде ей внушают, что о «будущем на земле» думать грешно, надо постоянно заботиться о «будущем на небе», о том, что будет после кончины, и к этому нужно постоянно готовить себя… Но ей хочется жить, душа не лежит печаловаться о загробной жизни!
Пересилив себя, она кротко и ласково сказала:
– Слушаю, матушка, хорошо! Благослови меня и иди сама в свою опочивальню, а я лягу спать…
Феоктиста Ивановна перекрестила дочь и отправилась к себе на половину.
После ухода матери Анна уткнулась в подушки и дала полную волю своим слезам.
Борис Годунов ласково встретил Игнатия.
– Добрый вечер, молодец!
– Спаси Христос! – смиренно поклонился в пояс Годунову Игнатий.
– Ну, садись…
Годунов усадил юношу на скамью.
– По государеву делу мною ты позван…
Игнатий встал и снова поклонился Годунову.
– Слушай! Государю-батюшке Ивану Васильевичу угодно послать своих людей во фряжский дальний город Рим к святейшему отцу латынской церкви… Ты изрядно знаешь латынский язык, и ты мне читал о римских папах и о Флорентийском соборе… Послов наших начальником будет Леонтий Истома Шевригин… Ты дороден ростом и лицом леп. И на их языке говорить можешь. Не будет ущерба чести государя от того, коли ты поедешь провожать того Шевригина… Нам нужен мир с Польшей и Литвой. Царь не хочет воевать с единокровньм славянским и христианским народом, нашим соседом. Папа римский, по мысли государя, должен остановить Батория, прекратить кроволитие. Для устройства этого угодного Богу дела государь и посылает в Рим Шевригина. Понял ли?
– Добро, Борис Федорович, понял я. Но когда же, в кое время, из Москвы-то ехать нам?
– Через семь дней готово будет все, и вы тронетесь с государевой грамотой в путь… Ну что ж ты опустил глаза, ровно девица красная? Что скажешь ты мне?
Зарумянившееся, смущенное лицо молчаливого Игнатия рассмешило Годунова.
– Да ты и впрямь не девица ли? Чего же ты молчишь?
– Батюшке-государю сие угодно! Что могу сказать я?!
– Хочешь ли сам-то побывать в чужой земле?
– Кабы недельки две обождать? – робко произнес Игнатий.
Годунов удивленно вскинул бровями.
– Чего ждать? Зачем?
Игнатий замялся, щеки его зарделись румянцем сильнее прежнего.
– Никиту бы Васильевича хотелось мне повидать… Скоро, бишь, он прибудет домой… Стрельцы пришли тут из Ярославля…
Борис Федорович, слегка усмехнувшись, спросил:
– А зачем тебе понадобилось видеть Никиту Васильевича?
Игнатий, совершенно растерявшись, сказал:
– Так… хотелось бы повидаться… Привык я к нему.
– Вот приедешь из Рима и повидаешься, а мы тут Богу помолимся, благодарственный молебен отслужим Никите-мученику за то, что он сберег жизнь моему дядюшке… Государь наказал Шевригину через семь дней выезжать с товарищами. Так и будет. Государево слово нерушимо.
– Слушаю, батюшка Борис Федорович…
Низко поклонился Годунову Игнатий.
«Ах, Анна! Если бы ты знала, как тяжело сейчас расставаться с Москвой!»
Борис Годунов достал из шкафа маленький образок и благословил им в дорогу Игнатия.
– Будь достойным слугой государя в чужих краях, – сказал он. – Истома тебя научит, как чин блюсти за рубежом, что говорить там… Истома бывалый человек. Ну, с Богом!
В одной из царских палат сошлась пестрая толпа простых, плохо одетых людей разных возрастов и состояния. Их привел сюда с собою Борис Годунов.
Здесь находился и Андрей Чохов, и богатый новгородский колокольник и пушечных дел мастер, почтенный человек преклонного возраста Иван Афанасьев, прославивший себя знаменитым колоколом «Медведь», перевезенным по приказу царя из Новгорода в Москву, и зажиточный московский «художник» пушечного литья Богдан, и Семен Дубинин – московский же прославленный пушкарь, и Нестор Иванов – хитроумный псковский мастер на все руки. Его литья славился колокол «Татарин», висевший на колокольне Вознесенского монастыря в Кремле. Было здесь много мастеров литейного дела и ковачей железных орудий, собранных из Замосковья.
В ожидании выхода царя Борис Федорович расставил всех так, чтобы каждый из них был на виду у государя.
– А станет спрашивать вас батюшка-государь Иван Васильевич, отвечайте с глубоким поясным поклоном без замешательства, но толково и не путано, дабы не затруднять его премудрую светлость излишним допросом, – поучал Годунов собравшихся.
Пушечного и колокольного дела мастера с прокопченными лицами, с почерневшими от огня и металла руками, одетые в поношенные кафтаны и грубую обувь, робко сутулясь, становились на указанные Годуновым места и в страхе замирали на них.