Чтение онлайн

— Да вы, я смотрю, реально крутая крайм-корпа. Кланы, небось, сосут от зависти, — хмыкнул я.

У кого бы спросить, что за кланы такие? Эх, невнимательно я Дмитрия слушал. Не вникал в подробности местной жизни. Кто знал, что понадобится?

— Не, а что делать-то? — развёл руками Лендик. — Пупер вон обещал крутые подгоны от кланов, типа, мы будем для них всяким палевом банчить, токи с двух рук загребать, но только, сдаётся мне, он просто щёки надувал. Не было у него никаких связей. А у тебя есть? Или ты, как он, только брехать и морды бить умеешь?

— Чего у меня есть и чего у меня нет, это мы обсудим позже, — сказал я строго. — Потому что это средства. Средства нужны для достижения цели. Какая у вас цель, народ? Чего вы хотите от жизни?

Я-взрослый всё ещё не понимаю, на кой чёрт мне вообще это сборище никчёмышей. Любая уличная гоп-компания из моего первого детства нагнула бы таких лузеров, не напрягаясь, на одних понтах и распальцовках.

Я-пацан вижу, что во двор спустилась Лирания. Она встала возле сестры, положила руку ей на голову и ерошит чёрные волосы. Но смотрит при этом на меня. Внимательно смотрит. И меня-пацана от этого конкретно штырит.

Народ к целеполаганию не готов. Как ни вглядываюсь в лица подростков, вижу там только непонимание, растерянность, проблемы с самооценкой, неумение анализировать и неспособность планировать. Если они пошли за таким унылым говном, как Пупер, то активной жизненной позицией тут не пахнет.

— Молчите? — спросил я, выдержав паузу. — Молчите. Ладно, я скажу за вас.

Я плавно прошёлся туда-сюда, потом резко встал и обвёл строгим взглядом собравшихся, как будто заглядывая каждому в глаза. Так, что ребята дружно вздрогнули. Слон так делает, если надо, чтобы бойцов до жопы пробрало. Его бы сюда — они бы уже строем ходили и по команде оправлялись. Прямо в строю.

— Так вот, никаких целей у вас нет, и от жизни вы не хотите примерно ни хрена, — я поднял руку, останавливая тех немногих, кто уже раскрыл рот возразить. — Не спорьте. Хотеть — значит делать. Ничего не делаете — значит, ничего не хотите. Никакая вы не крайм-корпа, и сами это отлично понимаете. Хуже того — никакие вы не «вы». Вас нет. Вы даже название себе не придумали. Вы не сообщество, потому что сообщество невозможно без общей цели, а у вас её нет. Я вижу перед собой просто ребят, живущих в соседних комнатах. Сначала вам было прикольно играть в банду, слушать Пупера, не веря тому, что он обещает, и побаиваясь того, что он вдруг исполнит обещанное, но потом и это надоело. Даже надрачивать, — простите девочки, — на то, что вы якобы крутые, — и то больше не выходит. Сами себе не верите. Вы просто ждёте, пока стукнет семнадцать, и можно будет уйти на аренду. Отдать свою жизнь ни за хрен, потому что она ни хрена и не стоит. Я прав или я прав?

Утверждающее молчание было мне ответом. Все опустили глаза, переминаются с ноги на ногу, не знают, куда деть руки, ковыряют носком кеда мусор и так далее. И только Лирания продолжает смотреть на меня, сильно смущая «я-подростка». Я-взрослый, пользуясь тем, что руль у меня, твёрдо и прямо посмотрел в ответ. В её раскосые глаза. В очередной раз удивившись, что она вовсе не красавица, но меня к ней неудержимо тянет.

— Что ты предлагаешь, вершок? — спросила она, не отведя взгляд.

Я-пацан обмер, как напуганный опоссум, и рухнул во внутренний обморок. Она со мной заговорила!

Я-взрослый ответил.

— Не дать этому миру нас сожрать.

Правильно было бы сказать: «Гребитесь веслом, неудачники, а я пошёл. На хрена мне такой балласт?» - но я смотрю на девочку и не могу.

— И как ты думаешь это сделать? — голос её полон скепсиса, а рука нервно прижала к себе растрёпанную головёнку сестры.

Та раздражённо вывернулась и с недоумением посмотрела снизу верх, — наверное, Лирания сделала ей больно.

— Я точно знаю, как это сделать, — ответил я небрежным тоном. — И у меня есть всё, что для этого нужно. Вопрос в другом — нужно ли это вам? Или вы собираетесь слить в сортир десять лет жизни, за ними спустить токи на Средке и повторять этот трюк до тех пор, пока не сдохнете? Сколько лет вы на самом деле проживёте, народ? Полгода веселья на пять лет аренды? Тогда вам стоит задуматься о том, что большая часть вашей жизни уже прошла.

— Как это большая? — спросила растерянно Колбочка.

— Ну да, считать вас не научили. Допустим, ты доживёшь до восьмидесяти. Минусуем семнадцать — шестьдесят три года жизни. Минусуем первую аренду — тебе двадцать семь, осталось пятьдесят три. В режиме «пять лет на полгода» это девять-десять арендных сроков, то есть максимум пять лет жизни, которую ты запомнишь. Ты уже прожила большую половину жизни и умрёшь в восемьдесят лет двадцатилетней, так и не повзрослев. Как тебе такая арифметика, Дженадин? Вы все умрёте молодыми, детишки.

— Не обязательно же повторно арендоваться, — сказал неуверенно Пегля.

— А ты много знаешь тех, кто не пошёл на второй круг? — спросила Лирания.

— Я — нет…

— И я нет, — подтвердила ошарашенная моим подсчётом Колбочка. — Но я вообще мало взрослых знаю.

— Дженадин, — сказал я устало. — Ты не поняла. Нет никаких взрослых. Твоя мать родила тебя не в двадцать семь, а в семнадцать. И ей всё ещё семнадцать. Все низы — один большой детский сад, радостно меняющий себя на конфеты. У вас украли жизнь. Но я знаю, как это исправить.

***

Я оставил их осмыслять сказанное. Вернулся в комнату. Ребятам надо переварить эту арифметику. Они задумались, что система аренды — это пожизненная эксплуатация детей, которым не оставили шанса вырасти. Они никогда не повзрослеют, а значит, и не поймут, в чём обман. Кажется, Дмитрий говорил, что соотношение численности верх/низ примерно один к ста. Один взрослый вершок съедает за свою жизнь сто детей. Счастливых детей, проживающих пять лет непрерывного веселья на Средке и ничего, кроме этого. Я-взрослый поражаюсь людоедской продуманности этого мира. Я-подросток думаю о Лирании. О Колбочке, которую только что жёстко ткнул носом в то, что её смертельная обида на мать — это обида на ровесницу, я-подросток не думаю. Подростки не ценят того, что уже получили, они жаждут того, чего у них нет.

Хреново быть подростком.

— Хорошо выступил, — дверь открыта, в проёме стоит Лирания.

За ней маячат любопытствующая мордочка её сестры и хитрющая физиономия моей.

Я-пацан потерянно мну в руках высохшую на окне футболку, краснею, бледнею и застываю в неловком молчании.

Я-взрослый невозмутимо говорю:

— Привет, заходи.

— Я Лирания, — сообщает девушка.

— Я знаю, сестра про тебя рассказала.

Нагма в коридоре что-то шепчет на ухо малышке, та делает удивлённое лицо, но кивает и они исчезают вдвоём. Дверь тихо закрывается за спиной вошедшей Лирании.

— Можно? — она протягивает руку, и я автоматически отдаю ей футболку.

Девушка пробует наощупь ткань, смотрит швы, выворачивает ворот и внимательно читает ярлычок. Зачем-то нюхает, просовывает палец в продранную в драке дырку, показывает мне. Я-пацан всё ещё в полуобмороке, я-взрослый вспоминаю, что эту футболку купил себе Дмитрий в маленьком магазинчике нашего приморского городка. Мне она великовата, но куда в меньшей степени, чем моя собственная взрослая одежда. Обычная чёрная хлопчатобумажная майка с белым принтом «витрувианский рок» — там изображён «витрувианский человек» с электрогитарой.