Чтение онлайн

Труба печурки была отведена в дымоход большущей белой печи. Горница тоже большая, в четыре окна. Изба эта не принадлежала ему. Того, кто строил ее, пожалуй, уже не было в живых. Он недолюбливал этот чужой, остылый, рассчитанный на большую семью, источенный мышами дом; долгие годы дом использовался под амбар, и ни мышиный запах, ни самих мышей не удавалось вытравить, хотя вот уже несколько лет, как он поселился здесь.

Ту скудную мебель, что стояла в горнице, он любил, поскольку вся она была сколочена его руками; гвозди — вытащенные из старых досок, а то и уворованные — были настолько длинны, что проходили даже сквозь трехвершковые доски, и концы их приходилось загибать. Табуретка, стол и топчан были его работы. От прежнего хозяина ему досталась в наследство лишь длинная, во всю комнату, лавка, вделанная в стену; та часть ее, что ближе к столу, использовалась по назначению — то есть на ней сидели; прочие части выполняли роль книжной полки и шкафчика для бумаг, кладовки, буфета и склада инструментов. Два потрепанных чемодана у постели были застланы чистым рядном. В одном из них хранились продукты, чай и сахар в старой жестянке из-под консервов. Хлеб в мешке висел на вбитом в стену длинном гвозде, чтобы мышам было не добраться.

Одинокому человеку хорошо здесь, в пустой горнице, где можно расхаживать взад-вперед, ожидая, пока сварится еда, можно восстанавливать в памяти картины прошлого или просто ждать, потому что ждать он был вынужден годы.

Время от времени он бросает взгляд на окно, где предрассветный туман пока еще не начал рассеиваться, и подходит к печурке, пробуя кончиком ножа, сварилась ли картошка.

Картошка доспела, к тому времени дрова в печке тоже прогорают. Комната быстро выстывает, и над котелком на столе густо клубится пар. Среди множества предметов, какими заставлена длинная скамья, он отыскивает пол-литровую бутылку зеленого стекла и осторожно цедит из нее льняное масло в деревянную ложку, которую держит над картошкой. Внимание и глубокая сосредоточенность отражаются на его лице — по-старчески беззубом, хотя и обветренном, худощавом и энергичном. По обе стороны носа к углам рта и ниже пролегли две глубокие морщины. Сейчас, когда он отмеряет в ложку масло и следит, чтобы ни капли не пролилось мимо, его можно бы заподозрить в скаредности. Но ведь и нельзя по-другому: картошки запасено вдоволь, вари, сколько осилишь съесть, а масла — по ложке в день; норма эта не должна быть превышена, вот он и следит, чтобы ее не превысить. А между тем сегодня он собрался на сенокос.

Он бережно кропит маслом горячие картофелины, и ему вдруг вспоминается анисовая микстура — испытанное снадобье добрых старых времен… Пузатый пузырек, изящная гофрированная бумажная шляпка, надетая поверх пробки, приклеенная к пузырьку этикетка с сокращенной до неузнаваемости надписью по-латыни и тщательно выведенной инструкцией: «По столовой ложке три раза в день»… Старинная кровать с медной спинкой, жесткий матрац, набитый конским волосом. Он, мальчонка-школьник, больной лежит в постели. Мать подносит ему ко рту серебряную столовую ложку. «Пей, сынок, оно же сладкое!» — уговаривает она заупрямившегося больного. Он протестующе мотает головой, лекарство, того гляди, выплеснется на красивое стеганое одеяло. Затем, после долгих уговоров, он неохотно открывает рот и принимает микстуру. В награду ему достается гоголь-моголь (тоже как лечебное снадобье): отменное лакомство из желтка, взбитого с сахаром и белым вином. Смакуя, он ест его десертной ложечкой. Во время болезни мать каждый день потчевала его гоголем-моголем. Если же он не был болен, то, бывало, кофейной ложечкой выуживал со дна чашки нерастворившиеся кусочки сахара. Уже ради этих кусочков стоило пить кофе.

Все это было давным-давно… Где теперь гоголь-моголь, серебряная ложка, десертная, кофейная… да если бы только этим ограничивались все утраты!.. Главное, что картошки вдосталь, да и льняное масло есть… Больше ничего и никого у него нет. Мать… да какая там мать, ему самому уже пятьдесят восьмой год… Нет у него ни жены, ни детей, ни родни, ни одного близкого человека. Жена — о ней-то он хоть получил сведения — погибла во время осады. Умерла с голоду. Сын от него отрекся. А вдруг он и мать бросил?.. Лучшее, что можно бы о сыне предположить, что он был солдатом и погиб… Родственников он не стал разыскивать. Те, кто исхитрился выжить в голодном городе и дал его жене умереть голодной смертью, для него вроде людоеда…

Он поначалу не поверил передаваемому шепотом невероятному слуху: в осажденном городе якобы имелись случаи людоедства. Но со временем слух этот разросся в его сознании в чудовищную картину. Ему представляется, что в живых остался лишь тот, кто пожирал других или съедал хлебный паек, отнятый у другого. Путем грабежа — что лучше, или обманом — что подлее, но сожрал, погубил другого человека. Это ли не людоедство?..

Он приучил себя редко думать об этом и постоянно твердил: хорошо, когда у тебя нет никого и ничего. Можно не бояться ни мороза, ни стужи, ни огня, ни воды, ни грабителя, ни душегуба. Когда никто тебе не нужен и сам ты тоже не нужен никому, когда нет у тебя ни родины, ни бога, когда прежнюю веру утратил и новой не обрел, когда уже и смерти нечего бояться, — тогда вдруг неожиданно широко распахивается перед тобою мир полной, ничем не скованной свободы. Такие мысли он внушал себе в минуты душевной твердости.

Он тщательнейшим образом отмеряет ложку льняного масла к картофелю. В его философских рассуждениях логика хромает, хотя в силу своей профессии ему следовало бы быть точным и логичным: когда-то, лет пятнадцать назад, он был инженером. Теперь же он приближается к конечной остановке на своем долгом и сложном жизненном пути… Пятьдесят семь лет — не шутка.

С косой на плече, перекинув торбу с хлебом за спину, он выходит из дома. Он поеживается от холода, сутулая спина горбится еще больше. Одежда на нем, ношеная-переношенная, не единожды латанная, сохранилась еще со времен городской жизни. На ногах поршни с пришитыми к ним сапожными голенищами — это уже здешняя обновка, плата натурой за ремонт центрифуги. Легкая, удобная обувка, для тайги лучшей не придумаешь; он так свыкся с нею, словно другой сроду не нашивал.

Небо на востоке едва начинает светлеть; до восхода солнца еще добрых часа полтора. Село погружено в тишину. Коровы неподвижно стоят посреди двора, дожидаясь, когда их подоят. Народ еще спит.

Почернелые от времени дома застыли сумрачными квадратами. Дома все бревенчатые, даже заборы вокруг дворов и те ставлены из бревен. Палисадников перед домами здесь нет и в заводе, так же как нет ни единого живого деревца во всем селе, где сплошь дерево от торца до венца: ведь зелень лишь служила бы прибежищем комарам да мошке. Но на окнах всюду цветы, а окон много, чуть ли не в каждой стене. Судя по всему, в былые времена люди не боялись холода и на дрова не скупились. Многие дома стоят нежилые, многие порушены. В иных местах лишь выступающий над землей прогнивший сруб указывает место прежних построек. На некоторых домах, как правило, тех, что поменьше, и крыша провалилась, и через пол трава пробивается, а люди там все живут.

Над трубами в спящем селе пока еще не курится дымок. Собаки после ночной сторожевой службы спят под крыльцом, хотя даже во сне подымают нос, почуяв, что по улице кто-то идет. Но не взлаивают: от косаря тянет знакомым духом.

У околицы села, там, где дорога сворачивает к мосткам, он останавливается и обводит взглядом окрестности. По эту сторону мостков на пологих скатах холма чернеет недавняя пахота. Дальше простирается светлая зелень озимых. Он представляет себе эту знакомую картину по памяти: в густом предрассветном тумане разглядишь немногое.

За мостками начинается лес — у опушки березняк, а дальше с вкраплением елей. Но человек гонит прочь мысли о красоте пейзажа. «Как бы дождь не собрался, вот что важно!» — твердит он самому себе. Над сопками и голубеющей тайгою клубятся тяжелые свинцовые тучи. «Пожалуй, пройдет стороною…» Перебравшись через мостки, он ступает на покрытую палой листвой тропинку; обзор отсюда относительно широкий, поскольку вблизи человеческого жилья лес поредел. К тому же березняк стоит почти голый и по-осеннему прозрачный; подобно продувшемуся в пух игроку, последними золотыми расплачивается за проигранное лето. Свинцовые тучи вдали уже набухли снегом… Окрестные мельницы тоже торопятся разменять золотое зерно на белую муку.

В глубине леса уже по сторонам не глянешь, деревья стоят плотной стеною. Здесь заметно больше елей с мощными коричнево-бурыми стволами; средь множества выкорчеванных пней одиночками уцелели замшелые лиственницы — покрытые сероватой корой великаны в мохнатых шапках. Человек сворачивает с тропки и направляется к поляне, которую еще давно, с весны, присмотрел под покос.

Косит он аккуратно, и из всего окружающего мира видит лишь то, что ложится под косу. Но эту полоску травы глаза его, под старость ставшие дальнозоркими, видят лучше, чем нормальные, молодые. Коса у него налажена как следует. Он еще с вечера отбил лезвие, наточил его и со знанием дела вставил в косовище так, чтобы коса захватывала не слишком мало и не слишком много, а в точности была ему по руке. Бывший инженер разбирается в этом не хуже любого крестьянина. Недаром на его совести в косовицу содержать в порядке инструмент. Бабам, которые косят, без него не обойтись, вот они и норовят задобрить его молоком, пахтой, а то маслицем побаловать, хотя и без того отбивать косы — его обязанность; за работу колхоз расплачивается зерном, выделил ему участок под картошку, дом для жилья.

Хорошая коса, конечно, радость для работника, но в косьбе его обогнала бы любая крепкая бабенка. Его руки, плечи, спина привыкли к этой работе не смолоду; ему было за пятьдесят, когда он впервые взял в руки косу. А между тем деревенский мужик, будь он даже семидесяти лет от роду, в косьбе хоть какого молодого горожанина за пояс заткнет.

Он равномерно машет косой. Правда, коровы у него нет, да и доить он не научился бы, и все же сено это обратится в молоко, а молока и на его долю перепадет. «Это — для учителя» — со свистом рассекает воздух коса. «Это — агроному» — наточенное острие срезает сочную траву. «Это — для старушки» — ложится ровный ряд.