Чтение онлайн

И вдруг мы увидели его больного, немощного, опирающегося на палку. Оказалось, у него обнаружили язву желудка в запущенном состоянии и он должен был лечь в больницу (а не поднимать кулацкие восстания). Отец пригласил Яковенко зайти и посидеть с нами. Его мучили боли, и он сидел недолго. Речь шла только о состоянии его здоровья и о видах на урожай.

— Ну и какие же были виды? — иронически спросил Берия, давая понять, что не очень-то верит моему рассказу.

— Не помню, какие были «виды», в данном случае это не представляет интереса.

Меня потрясли не только сами клеветнические показания Яковенко, но и то, что до ареста Н. И. был ими возмущен, читал мне их вслух, спрашивал, припоминаю ли я этот эпизод, а на процессе подтвердил эти показания, указал и место встречи — Серебряный бор, только дачи Ларина не упомянул, очевидно, чтобы не затрагивать его имени.

Я волновалась, понимала, что такими свидетельствами затягиваю петлю на собственной шее, но, после того как Берия назвал Н. И. предателем, остановиться я была не в силах. Все же я сдержалась и умолчала о том, как я была потрясена, когда услышала показание Н. И. на процессе, будто бы он в среде так называемых заговорщиков называл М. Н. Тухачевского потенциальным «наполеончиком». Между тем со слов Н. И. мне известно было с давних пор, что это Сталин в разговоре с Бухариным так называл Тухачевского, а Н. И. пришлось убеждать его, что Тухачевский вовсе не рвется к власти. А ведь по этому эпизоду можно судить, что в составлении сценария процесса Сталин принимал непосредственное участие. Ибо никто другой не смог бы вложить в уста Бухарина принадлежащие Сталину слова.

Я не сказала Берии о том, какое удивление у меня вызвало вынужденное признание Бухарина в том, что он якобы посылал своего бывшего ученика Александра Слепкова на Северный Кавказ для организации там кулацких восстаний. А мне хорошо известно было, что ученики Н. И., в том числе и Слепков, были направлены на периферию по указанию Сталина в целях изоляции Бухарина, чем Н. И. был очень опечален.

Однако еще об одном существенном факте, опровергающем процессы, я рассказала. Я была свидетелем разговора Радека с Бухариным незадолго до ареста Радека. Разговаривали они наедине. Но я находилась в смежной комнате при открытых дверях и слышала, как Радек заверял Бухарина, что к заговору против Сталина и другим преступлениям он не причастен. Однако после своего ареста — на предварительном следствии и на процессе — Радек признавался в ужасающих преступлениях и оклеветал Бухарина.

— Из разговора Радека с Бухариным, — сказала я Берии, — можно заключить лишь следующее: или Радек сам имел отношение к контрреволюционной деятельности и дал клеветнические показания против Бухарина (такой вариант я сама категорически исключала, но для меня важно было логически доказать непричастность Н. И. к преступлениям), или же оба они невиновны. Иного вывода сделать невозможно. Между двумя соучастниками преступлений разговор, свидетелем которого я оказалась, не мог иметь места.

Я предполагала, что сразила Берию, последним рассказанным эпизодом в особенности. Но он равнодушно посмотрел на меня и спокойно произнес:

— Ваша аргументация неубедительна, Анна Юрьевна. Приведенные вами рассуждения, основанные на якобы известных вам фактах, требуют свидетельских подтверждений. С какой стати я должен верить вам, что Радек действительно наедине с Бухариным опровергал свою причастность к преступлениям, когда и они оба, и другие обвиняемые на процессах сами признавались в совершенных ими злодеяниях против Советского государства? Где гарантия, что все, о чем вы мне только что рассказали, не есть ваше собственное измышление?

Конечно же, Берия великолепно понимал, что все это отнюдь не плод моей фантазии. Он слушал меня с неослабевающим вниманием. Однако его демагогическое возражение застало меня врасплох. Свидетелей найти было невозможно. Но скоро я собралась с мыслями.

— Я не нуждаюсь в свидетелях, — возразила я наркому. — Вы выразили удивление, даже возмущение, что и после процесса я не верю в причастность Н. И. к преступлениям, я показала, почему в это верить невозможно, и, с моей точки зрения, привела достаточно убедительные доводы. Если же вы не верите моим словам, то нет смысла со мной разговаривать.

— Смысл есть, если я разговариваю, — заметил Берия. — Чем же вы в таком случае объясняете признания обвиняемых, если вы в них не верите? Бухарин, очевидно, внушал вам, что показания достигаются пытками?

— Я имела возможность разговаривать с Н. И. до его ареста, показания против него он расценивал только как клеветнические, следовательно, они были вынужденными, вымученными, ибо человечество не породило такого количества подлецов, добровольно желающих лгать. Н. И. строил различные предположения о методах, которыми достигаются такие показания, но и пыток не исключал. Какими методами вымогается клевета, вы знаете лучше, чем знал тогда Н. И.

— С врагами поступают как с врагами, — так, как с ними надо поступать!

— Мне думается, и от своих противников имеет смысл узнать правду, а раз методы вашего следствия приводят к клеветническим показаниям, они бессмысленны и по отношению к врагам.

Не могу припомнить, что на это ответил Берия.

Цель, ради которой он вел со мной разговор, была мне неясна. Был порыв спросить его об этом. Но, взглянув на его сумрачное в тот момент выражение лица (оно часто менялось), я воздержалась, предположив, что правды он мне все равно не скажет, а может, и потому, что боялась ответа.

К концу нашего разговора Берия задал мне несколько небезынтересных вопросов. Расскажу о том, что мне запомнилось. Он спрашивал, насколько был близок Максим Максимович Литвинов к Бухарину, бывал ли Литвинов у Бухарина. Я поняла, что ведется подкоп под Литвинова, не исключала, что и он арестован. Ответила, что никакой близости между ними не было и Литвинов у Бухарина не бывал.

— Что же, вы скажете, что они не знали друг друга, не были знакомы? — с усмешкой спросил нарком.

Сказать, что они не были знакомы, при всем желании я не могла.

— Ваш ответ очень неопределенный, расплывчатый. Вы, очевидно, руководствуетесь желанием оградить Литвинова от Бухарина?

— Мой ответ отражает действительное положение вещей: они были знакомы, но не были близки, иного я ничего сказать не могу.

Далее последовал вопрос, чрезвычайно меня удививший:

— Какие характеристики советским политическим деятелям давал Бухарин?

Показалось более чем странным, почему Берия заинтересовался этим через несколько месяцев после гибели Н. И. Мне пришлось ответить, что Н. И. специально на эту тему со мной не разговаривал, а так как он, Берия, сам заметил, что «расстреливают один раз, многократно расстреливать невозможно», то теперь, после гибели Н. И., этот вопрос потерял смысл. Берия не сразу отступил, но иного ответа от меня не дождался.

Затем вопрос, касающийся лично меня. Берия спросил, встречалась ли я с кем-нибудь в Москве перед высылкой в Астрахань. Я не сразу сказала правду — сначала ответила, что ни с кем не встречалась, но, не выдержав лжи, «созналась», изменив ответ.

— Я виделась с одним человеком, но не скажу с кем, фамилии его не назову.

— Почему же? — заинтересовался Берия.

— Вы начнете его за это преследовать, а он в самые тяжелые для меня дни не оказался жалким трусом, как многие другие, а проявил ко мне максимум внимания и тепла, и я не хочу, чтобы он за это пострадал.