Чтение онлайн

Кстати сказать, Мария в своем прощальном письме сестре просила на могилу себе гардении; наверняка ей и приносили именно гардении, только Милароу (или Майснер?), судя по всему, не могли уловить разницу.

Бург все еще в трауре (придерживаются траура — из солидарности — и все европейские дворы, кроме российского, где уже через неделю после похорон устроили бал, что позволяет делать всевозможные выводы, хотя дамы явились лишь в черных драгоценностях, а дипломаты — за исключением прусского посла — вообще не приняли участия в празднестве), но даже в Вене постепенно ослабевает парализующая скованность. Биржевые маклеры — конечно же, в траурных костюмах — уверенно гонят курсы вверх, что, несомненно, является признаком здорового расположения духа. Им быстро удалось оправиться после этого легкого потрясения. В '"Опере" опять возобновились спектакли, причем дают "Сафо", где, как известно, речь идет о самоубийстве. (Поди догадайся, то ли это оскорбление, издевательство над трауром, или акт милосердия?) Во всяком случае, жест какой-то странный. Впрочем, щекотливая ситуация возникла и на ипподроме, где в день открытия весенних скачек вновь заняли места в своей ложе братья Балтацци — в цилиндрах с траурной лентой. Агент Милароу в своем донесении отмечает, что аристократия отнюдь не выказала к ним холодности, напротив, приветствовала их появление: безошибочно меткий взгляд, неподкупные суждения сделали братьев Балтацци неотделимыми от конных скачек, да и от всего австрийского бегового спорта. Ну и, разумеется, жокей-клубу не чуждо было также чувство солидарности.

А еще раньше, уже 10 февраля, в газетах появился первый официальный портрет Франца Фердинанда: начался монтаж запасной части государственного механизма.

Газеты — и слухи — также вернулись в обычную колею: перестали выходить чрезвычайные выпуски. Генерал Буланже оказался дутой величиной, мыльным пузырем, так что франко-германская война покамест не разразилась; в Пеште прикрыли дебаты по Проекту национальной обороны, а посему и воинские команды еще какое-то время не будут звучать на венгерском языке, да и создание самостоятельной венгерской армии пока еще заставит себя ждать; зато возникает новая кризисная ситуация, и если только император не вмешается, истечет срок, назначенный эмигрантам для возвращения на родину, и "туринский отшельник" [30] утратит венгерское подданство. Среди прочих новостей фигурируют: русские военные приготовления на границе с Галицией, Эйфелева башня, всемирная выставка в Париже и Джек-потрошитель. Ну и, конечно, самоубийства, обычные по весне, а среди них несколько действительно эффектных и приведших в волнение весь город, так что о них стоит упомянуть: некий железнодорожный служащий по имени Франц Каспар забрался в огромный медный котел, стоявший в саду Политехнического института, и там перерезал себе вены на обоих запястьях, а полиция не сумела определить, умер ли он от кровотечения или же захлебнулся в собственной крови; безработный помощник ювелира Йозеф Эндерле взял денег взаймы и в воскресенье устроил на них "воскресный” обед для жены и пяти малолетних детей, затем, подмешав стрихнин к поданному на десерт кофе, отравил все семейство вкупе с собою; одна молодая девушка (имя ее, по просьбе родных, не указано) купила себе билет на венский экспресс, затем переоделась в уборной в белый подвенечный наряд и с криком "Рудольф!" бросилась под грохочущие колеса поезда. Никто не успел ей помешать.

Миф уже оказывает свое воздействие.

В то время как по всей монархии в домах для умалишенных множится число мнимых Рудольфов (и Марий, конечно), а Рудольф подлинный, покоящийся в склепе церкви капуцинов, превращается в туристскую достопримечательность, премьер-министр и придворная канцелярия (то есть наиболее надежные и верные служащие) по личному (и наверняка тайному) распоряжению императора берутся за дело, чтобы упорным и кропотливым трудом вытравить Майерлинг из истории правления Франца Иосифа I. Император не желает вспоминать — или хочет, чтобы только он один и помнил, — о своем недостойном сыне.

Граф Тааффе и его подчиненные проделали почти безупречную работу, правда, с помощью самой истории, неожиданной и непредвиденной: время великодушно (в духе воли покойного императора) исправило кое-какие мелкие упущения и уничтожило (в силу своей природы) даже то, что рьяные чиновники забыли изъять из документов. И не окажись барон Краус человеком столь осторожным, старательным, педантичным и организованным, не предусмотри он (по принципу "лучше заранее бояться, чем потом враз напугаться"), что головоломка с исчезновением барышни Вечера может и для него обернуться неприятностями, — не сделал бы подробнейших записей, спрятанных им не в официальном, а в куда более секретном архиве (на всякий случай — а поскольку таковой не представился, то архив отыщется лишь в 1955 году в Берлине; именно в Берлине!); далее, если бы граф Хойос и баронесса Вечера не испытывали потребность оправдаться перед лицом определенных молчаливых (?) обвинений и если бы графиню Лариш на протяжении ее долгой жизни и глубокой старости не стесняли столь унизительные для княжеского отпрыска финансовые затруднения (что понятным образом подстрекнуло в ней жажду мести и развязало ее длинный и злобный язык), — тогда история эта бесследно канула бы 8 вечность, и, выражаясь поэтически, лишь призрачный огонек мифа тусклым, затухающим светом озарял бы монастырь в Майерлинге. Это, однако, ничуть не уменьшает заслуг так называемой тайной комиссии: все, до чего она могла добраться, было уничтожено, и как будто бы окончательно и бесповоротно. Не сохранилось ни одного подлинного документа или чего-либо такого, что можно было бы счесть доказательством (той или иной истины о происшедшем). Даже предметы обстановки в Майерлинге и апартаментах наследника в Бурге были устранены: снабженные инвентарными номерами столы, стулья, шкафы и кровати разошлись по посольствам монархии в Риме, Белграде, Санкт-Петербурге. Клочок обоев размером с ладонь, оторванный со стены одним из каменщиков во время перестройки замка под монастырь, обрел ценность чуть ли не вещественного доказательства — конечно, если допустить, что вся эта невероятная история б действительности случилась. Кстати сказать, потомки того каменщика хранят бумажный клочок как реликвию.

Миф все еще не утратил своей силы.

Исторический гротеск продолжается.

Второго февраля, на рассвете, придворный телеграфист Шульдес проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо; Алоиз Цвергер, управляющий майерлингским замком, поднял его с такими словами: «"Сюда пожаловал доктор Манагетта из баденского округа и просит вас зайти в канцелярию". Молодой чиновник сидел в окружении полицейских за письменным столом, на котором рядом с подсвечником лежал огромный кавалерийский револьвер. Доктор Манагетта протянул мне заранее заготовленную подписку, — пишет Шульдес в мемуарах, обнаруженных после его смерти, — в которой значилось, что я, как и все остальные участники майерлингской истории, письменно обязуюсь молчать о событиях последних дней, хранить тайну до самой смерти и по мере возможности успокаивать взбудораженное общественное мнение. Вся сцена выглядела весьма театрально, однако же по лицам господ было видно, что для них дело сие — смертельной важности».

Можно предположить, что это было первое мероприятие "комиссии по уничтожению следов" (а возможно, ее вообще не существовало), которая свою работу и впрямь расценивала как задание "смертельной важности". Следующим ее шагом было прекращение следствия, автоматически начатого придворной канцелярией: отложили, а затем и вообще отменили допросы (к примеру, никто и никогда не опросил высокопоставленных свидетелей и участников), свидетелям не устроили очной ставки (хотя противоречивых данных было больше чем достаточно) и показания их не сопоставили, а между тем даже был назначен час, когда всем надлежало явиться в придворную канцелярию, но в последний момент явка была отменена. Потому-то и испытывал граф Хойос потребность изложить свои впечатления на бумаге. Мемуары его лишь после распада империи обнаружились в архиве, куда граф сдал их на хранение. "Комиссия", судя по всему, не подозревала об их существовании, иначе вряд ли обошла бы своим вниманием.

Были не только изъяты прощальные письма (вкупе со всей частной корреспонденцией Рудольфа, каковую готовы были даже приобрести за деньги, если не оказывалось иной возможности заполучить ее), и не только удалены из архива министерства иностранных дел загадочные телеграммы графа Каройи (или в их исчезновении повинна рассеянность истории?), и не только протокол вскрытия вместе со всеми материалами следствия стал закрытой документацией министерства внутренних дел, не только все содержимое письменного стола Рудольфа в Бурге было присоединено к прочим "засекреченным" документам (та часть, что не была сожжена: Damenbriefe, interessante Briefe [31] ), но и донесения, протоколы (пожалуй, так никогда и не сданные в архив) следственной комиссии, поспешно высланной тогда в Майерлинг придворной канцелярией, да и револьвер тоже. Наконец, от внимания графа Тааффе (?) не ускользнула даже книга рецептов придворной аптеки: в ней недостает определенных страниц, касающихся Рудольфа, а на листах, ловко вклеенных (скорее всего) взамен изъятых, фигурируют иные лекарства, применяемые при банальных легких недомоганиях и невинных, ничем не примечательных лечебных курсах. Уж не следы ли лечения "Kavalierskrankheit" (вульгарно выражаясь: половой болезни) были уничтожены длинными руками премьер-министра и министра внутренних дел? Или, может, предполагалось утаить катастрофический рост содержания морфия в каплях, первоначально применяемых как средство против кашля? (Тогда, значит, все же правда, что?..)

К австрийскому министру внутренних дел, иными словами, к премьер-министру графу Тааффе, совмещавшему обе эти должности, неизбежно ведут последние известные или во многих случаях лишь предполагаемые, умозрительные следы всех письменных материалов, которые касались личной жизни наследника и его смерти от любви и которые в глазах венценосного родителя представлялись позорными и опасными для государства (ненароком обретшими политический смысл). Граф Тааффе забрал к себе всю эту кипу бумаг (наверняка по поручению императора, а то и из его собственных рук) и в 1893 году, когда его правительство наконец-то пало (чему бедняга Рудольф мог порадоваться лишь с того света), прихватил эти документы с собой в Чехию, куда он удалился на покой в свой замок. Естественно — то есть в силу природы самого дела, — нельзя знать точно (можно лишь догадываться), какие документы получил бывший премьер-министр на сохранение — вероятно, опять-таки по воле императора, который тогда (по опыту долгих лет правления) уже мог предвидеть, что рано или поздно откроется любой, даже самый секретный архив, а потому (весьма предусмотрительно, как выяснилось неполных двадцать пять лет спустя) считал, что свидетельства семейного позора окажутся в большей безопасности в секретном сейфе замка в Эллишау (ныне Нальжовске Горы), если, конечно, граф действительно хранил досье Франца Иосифа в сейфе, а не в каком-нибудь ином, более тайном и недоступном месте. Итак, неясно, что находилось в папке или в пакете, известно лишь одно: что эти документы (прощальные письма, протоколы и т. п., которые должны были существовать) не удалось обнаружить в 1918 году, когда семейный архив Габсбургов действительно открылся и в нем пытались — наряду с прочими навеки погребенными тайнами — найти ключ и к майерлингской загадке.

Наша история, однако, на этом не кончена.

Ведь майерлингская загадка, хотя с падением габсбургского дома из нее и выветрился весь политический душок, по-прежнему продолжала волновать мир, а значит, стоила денег. Американский газетный магнат Рендолф Херст в 1929 году (когда были еще живы многие из участников истории) предложил двести тысяч долларов тогдашнему графу Тааффе, внуку бывшего премьер-министра. Однако даже эта астрономическая сумма не поколебала стойкости графа. Он свято хранил тайну (но был ли ее обладателем?), доверенную его деду Францем Иосифом.

Хотя от тайны к тому времени (даже если документы еще и существовали, что, как увидим, весьма сомнительно) не так уж много и осталось, директор венского архива Оскар Митис даже после тщательной в нем уборки премьер-министра обнаружил достаточно материалов, проливавших свет на историю самоубийства Рудольфа. К тому же несколькими годами раньше сын графа Тааффе дал согласив на публикацию среди материалов бывшего премьер-министра тех документов из легендарного наследия, содержание которых и без того стало известно благодаря другим источникам (речь идет о полицейских протоколах). Однако в предисловии проскальзывает упоминание о каких-то остальных документах, с которыми редактор издания не имел возможности ознакомиться. Это вновь распалило фантазию, хотя теперь уже в основном фантазию газетчиков. Таким образом и возникает предложение Херста.

Но не только концерну Херста хочется докопаться до майерлингской загадки. Вскоре после аншлюса 1938 года в институте патологии при венском университете появляется высокий эсэсовский чин, некто Фицтум, велит отыскать в подвале протокол вскрытия тела Рудольфа — документ, который в полном объеме никогда не был предан гласности и о существовании которого все уже давным-давно позабыли (должно быть, даже граф Тааффе в свое время), и без малейшего объяснения увозит с собой в Берлин. (В Берлин!) К чему бы это? — задумываешься невольно. Однако нет иного объяснения, кроме наиболее простого и лежащего на поверхности: миф занимал и Гиммлера. (Но почему?) Кстати сказать, тот же Фицтум в 1941 году, после смерти графини Лариш-Валлерзее появляется в аугсбургской богадельне, где престарелая дама доживала свои последние годы, и конфискует у наследника (санитара, ухаживавшего за графиней) рукопись "подлинных" мемуаров Лариш, которые та завещала издать после своей смерти, — пожалуй (как можно судить по обстоятельствам), в них она наконец-то написала правду. Итак, Фицтум увез с собой рукопись в Берлин. Но какая же это могла быть великая тайна, если графиня хранила ее до самой смерти и если даже СС наложило на нее лапу? Словно бы по прошествии пятидесяти лет столь уж важна была разница между правдой и легендой — о смерти давно истлевшего кронпринца и давно истлевшей империи!