Чтение онлайн

Об этом ночном разговоре сообщает дочь Сепша Берта Цукеркандль. В ту пору она была подростком, однако утверждает, будто хорошо помнит, как отец вернулся домой крайне взволнованный и рассказал, что нашел Рудольфа в состоянии ужасного нервного расстройства. Наследник поведал, что император (якобы) демонстративно не подал ему руки на приеме (и именно такая деталь ускользнула от всеобщего внимания?), публично оскорбив его, и отныне между ними все кончено, его более ничто не связывает с отцом.

К сожалению, сколь ни удобен этот намек на политическую подоплеку дела для мотивировки самоубийства (а может, для политического убийства?), образ габсбургского наследника, трясущейся рукой наливающего себе коньяку, образ принца, притесняемого за свои прогрессивные убеждения и вынужденного два дня спустя покончить с собой (или пасть жертвой покушения), — фигура чересчур романтическая, хотя такая версия романа с историческим фоном в виде развалин бывшей монархии была бы правдоподобнее слезливой истории о несчастных влюбленных.

Однако уязвимость этой сцены скорее не в ее неправдоподобии — с точки зрения исторической правды, — а в том, что комендант Бурга ведать не ведает о визите к принцу Морица Сепша. Зато ему известно о другом ночном посетителе — фрейлейн Мици Каспар (также одной из клиенток фрау Вольф, вроде Эллы Шомич), которая якобы оставалась у принца до утра.

На этом можно бы покончить со столь растянувшимся воскресным днем, не попади нам в руки секретное донесение доктора Флориана Майснера:

"К. Р. до трех часов ночи находился на квартире Мици Каспар (Хоймюльгассе, 10). За время пребывания там выпил очень большое количество шампанского, а уходя, вручил привратнику за услуги десять крон. С Мици он попрощался весьма необычно: начертав пальцем крест у нее на лбу. Прямиком от Мици он отправился в Майерлинг".

Нам в этой путанице, к сожалению, не разобраться. Разве что можем уточнить: Рудольф отправился в Майерлинг не от Мици; впрочем, это несущественно, ведь если и не прямо от нее, то, во всяком случае, на следующий день наследник действительно уехал каретой в свой охотничий замок.

Опять зловещие предзнаменования, которые так и просятся в роман, — что прикажете с ними делать? По природе вещей они каждому бросились в глаза лишь задним числом. Мици Каспар — постоянная пассия Рудольфа в течение ряда лет — также лишь впоследствии рассказала доктору Майснеру, будто бы наследник за полгода до своей смерти и ей предлагал на пару покончить счеты с жизнью, а она лишь высмеяла его; и, разумеется, Майснер тоже по прошествии времени написал донесение на имя барона Крауса.

Кстати сказать, Майснер, разнюхивающий новости по спальням клиенток фрау Вольф, — один из самых темных второстепенных персонажей во всей этой истории. Будучи, по сути дела, адвокатом, он получал не постоянное месячное жалованье, как все тайные полицейские осведомители, а "сдельную" плату, так что в его прямых интересах было поставлять любую информацию, и как можно чаще. Значит, мы не можем полностью доверять даже перу доносчика, хотя следует признать, что упоминание о десяти кронах (изрядная, прямо скажем, королевская сумма чаевых, наверняка потому и запомнился этот факт привратнику) звучит весьма правдоподобно. Принять на веру можно лишь одно: копии всего, что Майснер писал о Рудольфе, попадали и к князю Рой-су, иначе что понимать под "особой услугой", в благодарность за которую Вильгельм присудил пусть скромную, но тем не менее официальную имперскую награду какому-то безвестному венскому адвокатишке?

Два обложенных дерном могильных холмика (один побольше, другой поменьше); два склоненных друг к другу деревянных креста (один побольше, другой поменьше); их соединяет цветочная гирлянда.

Так выглядит обложка "Майерлингской трагедии".

Сия брошюра, вышедшая в свет в Будапеште в 1921 году, напечатана на газетной бумаге, теперь уже пожелтевшей и рассыпающейся в прах. Безымянный автор сулил "правду" широкой читательской публике и, судя по качеству издания, действительно рассчитывал на массового читателя. С 1889 года прошло свыше тридцати лет, но майерлингская сенсация не забыта и, более того, оживает вновь: открылись доступы к тайным архивам; кишмя кишащие черви гложут гигантский труп монархии, и нет больше императора, который мог бы наложить запрет на обнародование величайшей тайны бывшей правящей династии: почему погиб наследный принц Рудольф?

Странное дело — спустя три десятилетия люди вдруг почувствовали, что смерть Рудольфа была сигналом (ах, понять бы его вовремя!), первым подземным толчком надвигающегося землетрясения, а тайна его смерти заставляет искать ключ к еще большей загадке: почему погибла монархия? Почему исчез весь связанный с нею мир? Ведь в глазах поколений, потрясенных войной и революциями, лишенных привычного уклада жизни, крова, куска хлеба, тот, прежний мир трансформировался в "добрые старые времена", в надежный оплот безопасности, в эпоху устойчивой золотой кроны. Так какова же истина применительно к смерти Рудольфа? Какова истина о монархии?

Ответ: два деревянных креста (один побольше, другой поменьше), трогательно склоненных друг к другу, в противовес другой образной метафоре эпохи — выстроившимся прямехонько, как по стойке "смирно", крестам над солдатскими могилами (или, как их называли, "захоронениями героев"). Вместо лиц — символы, концентрат, где не различить составных элементов. Вполне вызревшая иконография свидетельствует о том, что миф уже готов. Трагические герои, пожертвовавшие жизнью: солдаты — во имя отечества, Рудольф (и, конечно, Мария) — ради любви. Кто осмелится подвергнуть эту истину сомнению, ведь все здесь ясно как божий день! Сила банальности неодолима: погибшего в проигранной войне солдата, застывшего со штыком наперевес, она превращает в героический монумент, а принца, при жизни витающего в золотой дымке недосягаемо божественного величия, — в простого смертного, который если и не сумел достойно прожить, зато умер — из любви! — как… "Умер, как портняжка-подмастерье", — с горечью сказал якобы Франц Иосиф, узнав правду. Это и была великая тайна Габсбургов.

Неужели весь секрет в этом? Неужели из-за этого рухнула монархия?

О нет, какое там! Мы просто призадумались над мифом о Рудольфе. Попытались себе представить, как могли читать "Майерлингскую трагедию" в Будапеште 1921 года, уже по большей части населенного людьми, которые ходили в коротких штанишках или вовсе не успели появиться на свет, когда наследник прострелил себе голову. "Как портняжка-подмастерье", — думал обманувшийся в своем наследнике император, который, как явствует из его слов, не слишком четко представлял себе, как умирали портные. Их чаще всего уносила в могилу чахотка, а если удавалось пережить даже чахотку, то свое смертное дело довершал осколок шрапнели на Добердо. Любовь до гроба, самоубийство на пару — какой королевской роскошью, должно быть, все это представало! Совсем как в романе!

Разочарованный императорский отпрыск во имя любви жертвует жизнью и империей! Душещипательно жестокий, кроваво прекрасный и трогательный роман, к тому же подлинный, ведь подлинность его удостоверяют руины империи. Вот вам, пожалуйте, прирученная, как домашнее животное, история. Рудольф, "простой смертный", фигура столь же фальшивая (но и столь же понятная!), как солдат из цемента на главной площади Шиофока; с "трагедией" наследника, стилизованной под слезливый китч, так же легко отождествиться, как с застывшей в скульптурной позе сублимированной геройской смертью. Более того, только так с ним и можно отождествиться, только так и можно понять!

Какая удача, что "майерлингская трагедия" произошла в тот период, когда фотографирование стало повседневным явлением, поэтому мы все же располагаем какими-то конкретными, осязаемыми вещами — их можно потрогать руками, увидеть глазами. Не сказать, чтобы фотография в младенческом своем возрасте была так уж "верна" действительности, но, во всяком случае, она запечатлевала не обезличенные фигуры, создаваемые по шаблонам портретной живописи, а как бы автопортрет фотографируемого или по крайней мере его представление о том, каким ему подобает (желательно) выглядеть. Во всяком случае, без этих фотодоказательств так и подмывает усомниться, что персонажи нашей истории вообще жили на свете, да еще и не так давно, ведь детство-юность наших прадедушек и прабабушек не успела уйти в необозримое прошлое, они еще здесь, в пределах семейной памяти, мы еще пользуемся изготовленными в ту пору вещами, живем в построенных тогда зданиях. Итак, давайте взглянем на фотографии, вдруг да углядим нечто существенное.