Чтение онлайн

— В третью субботу июня.

— Через три недели. — Она протяжно вздохнула. — Ну ладно, хорошо. Только для тебя, Фрэнк.

— Ванесса, не могу выразить тебе своей…

— Ах, Фрэнк, не стоит.

— Ты можешь жить во дворце сколько захочешь.

— Нет. Я останусь только на одну ночь после концерта. Подробности направь мне сюда по почте. И передай мои лучшие пожелания ее высочеству. Пока, Фрэнк, увидимся через три недели.

Она повесила трубку. Странно, что она не разволновалась при мысли о предстоящем выступлении, да еще в таком огромном зале, как в Кордине. А что, если у нее снова заболит желудок? Что ж, она как-нибудь переживет, ей не привыкать. Наверное, это судьба, что Фрэнк позвонил ей именно сейчас — когда она балансирует на невидимой границе, не зная, идти ли ей вперед, оставаться на месте или повернуть назад. Но решение все-таки придется принять, и она надеялась, что это будет верное решение. Думая так, Ванесса отправилась заниматься.

Когда вернулся Брэди, она играла — незнакомая романтическая музыка лилась в открытые окна. В цветах жужжали шмели, трещала газонокосилка, и звучала музыка. Ну не чудо ли? Женщина с маленьким ребенком, проходившая мимо, остановилась и слушала.

Дверь была незаперта. Он вошел и, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице. Ему казалось, что он идет сквозь поток звуков. Она не увидела его. Она сидела с закрытыми глазами и загадочно улыбалась. Казалось, будто образы, живущие в ее воображении, переливались по пальцам на клавиши. Музыка была медленная, мечтательная и полная такой внутренней страсти, что у Брэди захватило дух.

Закончив, Ванесса открыла глаза и посмотрела на него. Она ничуть не удивилась — будто знала, что он здесь.

— Привет.

Подходя к ней, он даже не был уверен, что сможет заговорить.

— Это просто чудо. — Он снял ее руки с клавиш. — Там на улице стоит женщина и слушает. Я видел ее, когда проезжал мимо, и мне показалось, что у нее щеки мокрые от слез.

— О, это самый ценный комплимент. Значит, тебе понравилось?

— Очень. Как называется эта музыка?

— Пока не знаю. Я работаю над ней последнее время, и до сегодняшнего дня не вполне ладилось.

— Ты сама это сочинила? — На подставке стоял исписанный лист нотной бумаги. — Я и не знал, что ты пишешь музыку.

— Надеюсь, мне удастся закончить эту вещь. — Ванесса потянула его за руку, усаживая рядом. — Может, поцелуешь меня для начала?

— По меньшей мере. — Он крепко поцеловал ее теплыми губами. — И давно ты сочиняешь?

— Уже несколько лет — когда удавалось улучить минутку, свободную от репетиций, выступлений, занятий и переездов. А это удавалось крайне редко.

— Но на дисках ничего не выходило.

— Нет. У меня нет ни одного законченного сочинения. А ты откуда знаешь?

— У меня есть все твои записи, — ответил Брэди, но, увидев ее самодовольную улыбку, поспешил прибавить: — Но я их, конечно, не слушаю. Ой! — вскрикнул он, ощутив удар локтем по ребрам. — А ты любишь сочинять?

— Еще бы! Это я люблю больше всего. Только, как я сказала, времени не хватает.

— Пойдем. — Он встал и потащил ее за собой.

— Куда?

— Сядем на диван, там удобнее. — Усадив ее, он устроился рядом, положил руки ей на плечи и, внимательно глядя ей в лицо, велел: — Ну, рассказывай.

— О чем?

— Я хотел подождать, пока ты выздоровеешь. — При этих словах она сразу насторожилась. — Чего ты так испугалась? Как друг, как врач и как любящий тебя человек я хочу знать, почему ты заболела. Я хочу сделать все, чтобы это не повторилось.

— Но ты сам сказал, что я уже выздоровела.

— Случается, что язвы рецидивируют.

— Не было у меня никакой язвы.

— Ты можешь сколько угодно отрицать очевидное — однако факты от этого не изменятся. Расскажи мне, как ты жила в последние годы.

— Ездила, выступала, — устало вздохнула Ванесса. — Какая связь между сочинением музыки и всем этим?

— Прямая, Ван. Нервное перенапряжение вызывает язву. Отчаяние, гнев, обида накапливаются внутри, не находя выхода, — отсюда и язва.

— Я ничего в себе не коплю. — Ванесса вздернула подбородок. — Тебе ли этого не знать, Брэди? Да спроси кого хочешь — мой темперамент известен на трех континентах.

— Не сомневаюсь, — кивнул он. — Однако своему отцу ты никогда не осмеливалась его показывать.

На это ей нечего было возразить. Это была правда.

— Так чего тебе хотелось — сочинять или выступать?

— Оба эти занятия можно совмещать. Это вопрос самодисциплины и личных предпочтений.

— И что же ты предпочитала?

Она смущенно поерзала:

— Выступать, конечно. Разве это не ясно?

— Еще раньше ты говорила, что ненавидишь выступать.

— Когда это я такое говорила?

— Я помню. Так почему?

Она встала и пустилась шагать по комнате. Теперь это не имеет никакого значения. Но он сидел тут и смотрел на нее. Опыт подсказывал, что он не отстанет, пока не докопается до правды.

— Ладно. Выступать мне никогда не нравилось, — призналась Ванесса.

— То есть ты не хотела играть?

— Нет, я не хотела выступать. У артистов это называется «боязнь сцены». Это глупая, детская болезнь, но мне так и не удалось ее перерасти.

— Чего же здесь глупого? Если тебе не нравилось выступать, надо было бросить. Ах да, — вдруг вспомнил он, — твой отец…

— Да, в этом была вся его жизнь. — Она села на ручку кресла, затем снова нервно вскочила. — Он все отдал моей карьере. Меня он не понимал. Чего я боюсь, почему не могу выступать…

— Вот ты и заболела.

— Я никогда не болела. Я не отменила ни одного выступления из-за болезни.

— То есть ты выступала, подрывая свое здоровье. Черт побери, Ван, у него не было права заставлять тебя.

— Но это же отец… Я ему многим обязана.

«Сукин сын, эгоист», — подумал Брэди.

— А он не пробовал тебя как-нибудь лечить?

— Лечить? Как болезнь? Он не выносил болезни и слабости. В этом, наверное, была его слабость. Он был из тех, кто отказывается признавать неудобные для него вещи. Их просто не существовало. — «Ну, вроде моей матери», — подумала про себя Ванесса и продолжала: — С ним бесполезно было разговаривать о моих страхах. Он не понимал. А я всякий раз перед выступлением твердила себе: все обойдется, сегодня этого не случится, мне не будет страшно. — Ванесса поежилась. — Но за кулисами все повторялось снова и снова — дрожь, холодный пот и дурнота до отчаяния. Впрочем, стоило мне начать играть, как все прекращалось, а после концерта я снова убеждала себя, что этого больше не будет.

Брэди внутренне негодовал, представляя, как ей приходилось мучиться — раз за разом, год за годом.

— А тебя не посещала простая мысль, что он выпивает из тебя все соки?

— Да, — уныло ответила она. — Но кроме него, у меня никого не было, а у него была только я. В последний год, несмотря на болезнь, он запрещал мне отменять концерты, чтобы ухаживать за ним. Он не принимал лекарств, терпя жуткие боли. Ты понимаешь, что такое терминальная стадия рака. Под конец его забрали в больницу, но, конечно, там уже ничем не смогли помочь. Я разъезжала с концертами — потому что он настоял, — но при первой возможности срывалась и летела в Женеву, где он лежал в клинике. Меня не было с ним, когда он умер. Я была в Мадриде. Концерт прошел с большим успехом.