Чтение онлайн

— Медведя без Жердяя не трожь — это первое правило. Усек?

Нежданка закивала изо всех сил.

— Ладно, с нами в Град пойдешь, а там посмотрим, — зевнул огневой. — Спать иди ложись, завтра рано отправляемся.

«Получилось!» — как чугунок об чугунок громыхало у Нежданки внутри.

— Касатка, — позвал главный скоморох хозяйку, — проводи мальца в нашу комору, пусть поспит.

— Дурак ты, Ваня! — грустно сказал Прозор. — Всю жизнь свою молодую — коту под хвост!

— Простите, «коту» или «коню»? — уточнил писарь.

— Пиши проще: «Казнить нельзя помиловать», завтра скажу, где запятую ставить, — отмахнулся Прозор.

— Так не придумали запятых ищо, — напомнил писарь.

— Галочкой помечу, что выбрал, — мрачно поправился Прозор. — При княжьем человеке не умчничай, а то нечем будет.

Сам-то Прозорушка видел далеко вперед, даже такую мелочевку как запятые, что через пятьсот лет появятся, ужо усмотрел.

Нравился ему этот конюх, несмотря ни на что. Вона ухи свои отморозил, шапку продал, а овса Каллистрату купил. И ведь как ему руки не крутили, как ребра палками не пересчитывали, так и не сказал, почто коня свел, кого у переправы ждал.

«Что ж за муха доброты посреди зимы меня укусила? — сам у себя вопрошал княжий человек. — Мож, сглазил кто?»

Писарь терпеливо смотрел и ждал, когда бурлящий котелок мыслей Прозора хоть что-нибудь да выплеснет наружу, хоть полчерпака решений каких. Тогда уж будет что занести в бересту.

«По два раза на дню виноватых прощать — этак и княжество развалить можно!» — снова подумал Прозор.

Нахмурился.

«Власть и порядок на строгости, справедливости и силе держатся,» — напомнил он себе.

— Осмелюсь предложить слово «зиждется», — робко вставил писарь и покрутил у себя в ухе кончиком гусиного пера.

— Энто я вслух подумал, или ты так себе ухи перьями прочистил, что ужо мысли мои слышишь? — завернул Прозор.

Писарь отвесил от удивления челюсть, да быстро обратно подтянул, чтоб духу лукового не учуяли, зуб гнилой не разглядели.

Прозор велел позвать Своерада.

— Хвоща из амбара выпущай да на главные городские ворота ставь до конца зимы, — отдавал он первое распоряжение. — Чтоб я его разбитую рожу в терему не видел, княгиня того не любит.

— Будет сделано! — как обычно, во всю глотку гаркнул Своерад.

— Постой! — снова с полпути воротил его Прозор. — Забыл ты кое-что прихватить — Ваньку вон в амбар запри до завтрева.

— Будет сделано! — еще громче заорал тот и толкнул конюха на выход.

— Еще погодь, — велел Прозор.

Взял он чистое гусиное перо и задумчиво покрути им у себя в ухе, как давеча писарь делал. Внимательно посмотрел на Ваньку, потом отбросил перо в угол.

— Не, не работает, — грустно признал Прозор. — А хотел бы я знать, какие у тебя, Ванька, думки в башке вьются. Как это только догадаться можно было Каллистрата с княжьего двора свести?

— Мне записать в бересту? — уточнил писарь.

— Как звать? — Прозор перевел усталый взгляд на писаря.

— Ожега, — напомнил тот.

— Вот, кабы ты сам на свои вопросы отвечал, цены б тебе не было, Ожега, — вздохнул Прозор. — Берез в княжестве довольно. Пиши, родимый! Меня только не вопрошай.

Своерад погнал Ваньку в сторону амбара.

«Чудно приладились перьями в ушах крутить, — подумал Прозор. — Щекотно же.»

Посмотрел он на беспорядок у писаря на столе.

«Пишут-то — вона палочками точеными, острием по бересте скребут… И почто тогда полный терем перьев натащили? Что за дурна привычка?» — подумал Прозор.

Дорога до Града заняла у скоморохов полдня. Ехали на санях, но все девять кривляк разом в сани не помещались, поэтому сидели по очереди, остальные бежали за санями следом. Ну, как бежали? Репетировали — плясали, частушки новые разучивали, на трещотках играли да в бубны били, чтобы складно хором получалось. Дудки из котомок доставать поостереглись.

У Нежданы все неплохо выходило, особенно музЫки разные. Кроме трещоток и бубнов, был у скоморохов один большой барабан на всех. Бежать с барабаном по снегу за санями было тяжеловато, поэтому барабан постоянно доставался новенькому Озару.

Мальчонка ни на что не жаловался, упрямо стучал в барабаний бок меховой колотушкой и звонко выкрикивал частушки, как было велено.

Слова запоминал тоже быстро, на лету схватывал. Не выходило пока одно — лягухой плясать.

— Представь, что у тебя к коленкам и к локоткам веревочки привязаны, — снизошел до объяснений огневой в синий горох.

Кстати, звали старшего скомороха Балуй. Унылый брат его Небалуй в черно-белом костюме с помпонами оказался на редкость нескладным мужиком. Ему даже бубенцы с рукавов спороли, потому что он вечно все делал невпопад. Одно дело — тихо плясать не в такт, другое — не в такт звенеть бубенцами при честном народе.

«До чего ж эти две первые буквицы в начале имени на характер и судьбу влияют,» — первый раз подумалось Нежданке.

Она даже предположить не могла поначалу, что Балуй и Небалуй — родные братья. Балуй — крепкий, уверенный в себе мужик, росточку невысокого, лицом неказист, а дерзости в нем и смелости лихой, — что в молодом быке напору. За все берется — хоть с бубном плясать, хоть петухом кричать, хоть на руках по площади ходить. Да, все у него ладится. Раскаленные головешки без рукавиц перекидывает, по восемь штук за раз могет в полет по кругу пустить, — да, кто ж этакое повторит? Так уж и получилось, что Балуй — для всех баб герой, везде, ему на шею от радости кидаются.

А Небалуй вроде и помоложе, постройнее будет, и лицом пригож, а все не так у него — по ярмарке идет, да на ровном месте спотыкается, слова в частушках путает да забывает, от медведя кругалями бегает — боится, а уж пляшет как нескладно, даже смотреть неловко.

Может, мамка его тоже, как ее, Нежданку, не любила? Или, как Сорока, ничего делать не дозволяла? «Гребешок не трогай, в чугунок не заглядывай, к кобыле не подходи»… Ему, поди, «Не балуй!» — с утра до вечера кричали.

«Надо будет выяснить, почему Балуй и Небалуй таки разные в одной семье уродились,» — поставила Нежданка себе зарубку на памяти.

Вздохнула.

«Вот, кабы меня мамка Жданкой назвала, какая б я сейчас стала?» — задала она себе такой сложный вопрос. И ответа опять спросить не у кого.

От скоморошьего бега по тракту барабан подскакивал на колдобинах и бил снизу в челюсть. Пришлось подбородок еще повыше задирать, по сравнению с тем, как привыкла уж.

— Так вот, представь, что тебя за те веревки от локотков и коленок попеременно вверх дергают, — продолжал Балуй обучение, — так и получится складно плясать.