Чтение онлайн

– Откуда вы, тетя Лариса, знаете, что они вас не видели? – спросила Мария.

– Я вижу, что они меня не видят, вот что самое интересное. Да что ж, я врать буду?

– Доказать на уровне доказательств, что в космосе есть живая душа, кроме человеческой, можно, – сказал Оболоков. – Мир бесконечен в формах своего развития. Человек существует на углеродистой основе, а есть другая основа. Вот и ищи. Лариса Аполлоновна видела, вероятно, что-то не то, но в принципе – мир бесконечен и формы жизни, согласно формуле доказательств, тоже должны быть бесконечны. Человеку скучно на земле, неуютно ему стало – вот он и грезит о какой-то иной, более устроенной и совершенной форме жизни, например свободной от старости, выступающей здесь, как порок, а старость, как известно, величина постоянная. Человек думает, что там, вне земной цивилизации, родилось что-то необычное, изумительное. Вы по себе знаете: всегда чего-то хочется, вас куда-то тянет, влечет к лучшему, которое вы смутно ощущаете, хотя что это за лучшее, вы не знаете. Вот на Машу часто нападает тоска – то же влечение к внеземному. Человек тяготеет вообще к внеземному, в своем воображении он живет в мире гораздо лучшем, чем реальный. НЛО – прецедент воображения заболевших людей.

– Ну, уж я думаю, что там, за землей, совсем иная жизнь, – не сдержалась Лариса Аполлоновна, увлекаясь мыслями ученого и желая поспорить с ним.

– Как сказать, как сказать, – неопределенно проговорил Оболоков, посмотрел на Марию, и ей показалось: то, о чем говорил ученый, отразилось в его глазах каким-то таинственным, загадочным блеском, и этот блеск обещающе грел несколько мгновений.

Вскоре Марии надоело слушать, участвовать в разговоре тоже не хотелось; временами она ловила на себе взгляды Оболокова, и в такие минуты думалось, что тот желает услышать ее, но все, что могла сказать Мария, самой казалось глупым, нестоящим. Мария молча поглядывала на дверь. Казалось, вот-вот она откроется и кто-то войдет, в комнате станет светлее, интереснее. Но кто должен войти, если никого не ждали? Улучив момент, Мария выскользнула в гостиную и позвонила Топорковой, которая отругала ее, передала привет от славного человека Мишеля, добавив, что в ее жизни в обозримом будущем произойдут значительные перемены в лучшую сторону.

Стоило Марии услышать голос подруги, как тут же она пожалела о своем звонке. В сознании никак не укладывалось ни предложение Ирины разыграть Оболокова, ни радостно-твердое тяготение Алены к значительным переменам. И все это, включая свое желание поступить учиться, казалось сейчас мелкой и нестоящей суетой. А то обстоятельство, что она месяц назад тоже бросилась менять свою жизнь, стремясь зажить по-новому, лишь подтверждает, что совершила глупость.

«И я с ними сижу как неровня», – подумала Мария, чувствуя, как колотит мелкая дрожь от нетерпеливого желания уйти сейчас же. И тут же она схватила свою сумочку; на нее с яростным лаем бросилась Мики. Мария, забыв всякую предосторожность, так хватила ее сумочкой, что собачка с визгом отлетела в угол.

– Черта держат! – гневно вскрикнула Мария, задыхаясь от вскипевшей ярости, и с силой хлопнула дверью. – Пусть Оболокова сами разыгрывают, ведут умные донельзя беседы, а с меня довольно.

Мария направилась по проспекту вниз. Солнце еще не село, но уже и не видно его было с земли, и только по яркому, наполненному густым светом небу можно заключить, что солнце светило напористо и ни о чем другом не помышляло, кроме как о своей основной работе – светить. С шелестом проносились мимо нескончаемым потоком автомобили; от них исходил натяжный гул, словно кто-то вбуравливается в воздух, пытаясь его разрушить. В общежитии ее радостно встретила Шурина, которая поведала, что влюбилась в молодого таксиста. Узнав, что Мария решила дальше экзамены не сдавать, воскликнула:

– Смелая, Маша-а!

И долго изучающе наблюдала за Марией, как бы еще не веря и сомневаясь в правильности принятого Марией решения. И на следующий день на работе она не сводила с Марии глаз, пытаясь понять тайну, якобы тщательно скрываемую подругой.

Мастер Коровкин всячески старался не попадаться на глаза Галине Шуриной. Когда в обеденный перерыв Галина убежала в магазин за продуктами, он незаметно прокрался к Марии и, обхватив ее глаза ладонями, спросил:

– Кто?

– Чего – кто? – ответила Мария, никак не проявляя интереса к предложенной игре.

– Ты, Машенька, на своего начальника обиделась? – спросил он, устраиваясь рядом и доставая из портфеля бутылку лимонада.

– Мне не за что на вас обижаться, просто мне очень не по себе, а так ну чего ж обижаться на вас. Не обижаюсь я.

– От оценки? – спросил он, догадываясь, почему Марии плохо.

– Вот и нет, там все ясно, не могло быть иначе, я имею в виду – экзамены. Каждому овощу свое время, а я уж пять лет как закончила школу. Без подготовки сдать экзамены на «отлично» – чушь!

– А что же?

– Не знаю. Ой, я ничего не знаю! – воскликнула Мария.

– А я знаю, – рассмеялся Коровин, пытаясь неуклюже взять Марию за руку, но она отдернула ее, заметив подходившую Конову. – Машенька, скажу тебе по большому секрету, что в следующий раз ты поступишь. Я тебе помогу. Жить можно и так. Посмотри, вот небо, земля. Все прекрасно. И среди всего этого – ты, которая прекраснее всех. Кого тебе не хватает? Женихов?

– От них-то мне и тошно.

– Как бы не так, – опять засмеялся Коровкин. – Мы без вас – еще ого-го, а вы без нас ни го-го.

Подошла Галина, пока не замеченная мастером Коровкиным, молча и загораясь желанием наказать мастера, глядела на его плоский затылок. Конова повела глазами так, что мастер, спохватившись, сообразил, о чем сигнализирует молчаливая Конова, и тут же, не оборачиваясь, проговорил два строгих слова:

– Вызывает начальник!

– Не уходи, родной, не уходи! – язвительно запела Шурина.

Мастер, не оборачиваясь, будто не слыша язвительных слов, постарался как можно поскорее убраться с глаз Галины.

– За что же ты так его? – спросила Мария. – Он тебя боится. Довела хорошего мужика.

– Всех мужичков учить надо, а то о себе возомнят черт-те знает что. А ведь гады все.

– А твой таксист?

– Так тот мальчик, он совсем другой человек, – серьезно ответила, Шурина и тут же принялась доказывать, что ее мальчик совершенно непохож на других.

Мария ничего в ответ не сказала, но неожиданно спокойно и трезво рассудила, что уже переступила тот этап, на котором сейчас находится, Шурина. В эту самую минуту она чувствовала себя опытной, много познавшей женщиной, смотрела на девушек и думала, что мало кто из них столько пережил и вряд ли переживет. Они сидели в закуточке между домами, на солнцепеке; на перевернутые носилки, как на стол, Шурина выкладывала пакеты с кефиром, батоны и пачку рафинада.

– А как же без колбасы? – спросила Конова. Конова любила поесть и не скрывала своей слабости, непрерывно жевала то корочку хлеба, то пастилу, то печенье, то сухарики, то еще что-нибудь. Всегда молчала, и каждый из знавших ее, глядя на белое, пухленькое личико, нетронутое ни единой морщинкой – знаком добрым, думал, что безмятежная и полная удобств прежняя жизнь у девушки продолжается и ныне. У Веры были большие голубые глаза, наполовину прикрытые розовато просвечивающими тонкими веками. Создавалось такое впечатление, словно девушка, боясь испугаться окружающего, избегает смотреть вокруг широко открытыми глазами. И будто бы эта боязнь сделала ее взгляд спокойным и равнодушным. Но если присмотреться, становилось очевидным, что взгляд у нее не равнодушный, а напряженный, точно в предощущении непредвиденного несчастья. Конова тосковала по своей деревне, но домой писала письма оптимистические, по которым можно было заключить, что она каждый день посещает лучшие театры Москвы, дворцы, рестораны. Красиво живописуя свою блестящую жизнь, она скорее себя, нежели родных, убеждала в том, что замечательно устроилась и лучшего не желает, только в конце письма добавляла о тоске по родному дому и маленькому братику. Галина, Шурина была полной противоположностью Коновой, непрерывно воевала со всеми, кто пытался хоть в чем-то ущемить ее, не любила Конову, но при всем том приходила к Коновой в то время, когда та собиралась ехать в центр что-нибудь покупать, и наблюдала, как подруга тщательно собиралась. Шурина не могла отвести глаз от белого, удивительно ладно сложенного тела Коновой. Худая, костистая, Шурина в такой момент завидовала Вере и думала про себя: «Мне б такое тело и – Москву можно завоевать».

– Ты, Конова, почему такие пышные формы имеешь? – сказала Шурина. – Не может нормальный человек на кефире, хлебе и картошке отрастить такое поросячье тело. Правильно, Мария, говорю? Я потому колбасу не покупала, что после той колбасы еще хуже с лица становишься.

– Выходит, у меня кожа – поросячья, а у тебя кожа – сметанка белая, – обиделась Конова и покраснела. Вера сама не знала, так ли уж хороша у нее кожа, но догадывалась, что да, особенно со времени приезда в Москву. В центре, на улице Горького, куда она ездила не столько за тортом – хотя до безумия обожала торты и копила, вопреки многочисленным уверениям о вреде сладкого, деньги с получки для покупки торта «Киевский», – сколько для того, чтобы пройтись, почувствовать в толпе спешащих женщин и мужчин, как среди огромного количества молоденьких разодетых девушек вон тот красивый парень глаз не может отвести от нее. Мелькают тысячи ног, а взгляд не могут отвести от ее ног – вот ради чего она часто ездила в центр.