Снег сошёл – заборы, лавкиВон из глины, вкривь и вкось:Не выносит стылой давкиТо, что врыли на авось.И что вкопано на славу,Не бежит хромой судьбы:Как беспомощные травы,Гнутся дюжие столбы.Лишь, пожалуй, на погостеНет надёжней глубины:Из земли не лезут кости —Только надписи видны.
“В недетской страсти третий лишний…”
В недетской страсти третий лишний,Стою, горюющий подросток,И жадно рву ночные вишниПод фонарём в селе Покровском.А где-то в городе далёкомСвернулась девочка в калачик,Ей невозможно одиноко,Она в подушку слёзы прячет.Ей суждено моей любовьюСтать посреди февральской вьюги,Но впереди у нас обоихЕщё пятнадцать лет разлуки.
“Просыпаешься: дождик. А ты…”
Просыпаешься: дождик. А тыНикуда, в общем, не собирался.Обвалилась на пол мошкара вся,А в сенях фонареют коты.Греешь чаю – чтоб стало тепло.И признав, что немного обидно,Прилипаешь к окошку – где видноСвет заплаканный через стекло.
“Глядя в бинокль на переливающуюся звезду…”
Глядя в бинокль на переливающуюся звезду,Я ждал дня, чтобы снова сбежать с пацанамиЗа гаражи и железную дорогу – где, как цунами,Песчаный обрыв. И сосны. И до сих пор жду —Не то вспоминая, не то придумывая слова,Которые так явственно и невероятноГоворила вылезшая из облаков огромная голова,Говорила громко и непонятно.
“Птичка еле видная летит…”
Птичка еле видная летитВ вышине, как пулька из рогатки.Ей, как пульке, не упасть обратно,У неё такой на землю вид!А у нас – апрельские ручьи,Наперегонки несутся спички,И шумит за лесом электричка,И копёр настойчиво стучитВ бездну, с девяти и до пяти…Достучится. Свистнет электричка.Птичка улетит, утонет спичка.Пулька упадёт – но не найти.
“Так всё обыденно и просто…”
Так всё обыденно и просто —Деревья, мокрая трава,И в анорачке не по ростуТы руки прячешь в рукава.А сапоги – с тремя носками,Под капюшоном красный нос.И мы шагаем с туескамиЗа земляникой под откос.Гроза, огромная, как остров,За горизонт, гремя, ползёт…Так всё обыденно и просто —И так невероятно всё.
“Над полусном заныл комар…”
Над полусном заныл комар —Надсадный знак начала лета! —И так обрадовало это:Я разметался, как кальмар,И звал: «О, вестница тепла,Цеди меня, младая самка!» —И выгибалась наизнанкуМоя рубиновая мгла…А с утренним кукареку,Объятый солнечным пространством,Я к насекомому подкрался —И припечатал к потолку.
“Поедем в деревню…”
«Поедем в деревню,Поможем хоть бабке:Подрежем деревья,Потяпаем грядки,Нельзя же всё летоПросиживать в чатах,Порадуем деда,Покажем внучаток!»Вот так и сказалиРодители Тане,Боясь на вокзалеДевичьих рыданий.Но Таня спокойнаИ радостна даже,Проворной рукоюПакует поклажу:Ведь, помнится, был там,У клуба на танцах,Громила и дылда,С глазами испанца!Ещё – у соседейПлемянник поджарый,На велосипеде,На всякий пожарный.
“Здесь неразличимо дно колодца…”
Здесь неразличимо дно колодцаИ хрустят ракушки на зубах,Южное безоблачное солнцеВялит падаль кошек и собак.Не дыша проходишь, как андроид,К улице, где дом твой и твой сад —И стекает с крыши рубероид,И цветы безумные стоят!
Южная элегия
На лавочке у МСО,Где завершался моционПацанский наш – под фонарёмДва алкаша сидят втроём.Они кивают пустоте —Ушедшей то ли по статье,А то ли вовсе на века —Не разберёшь издалека.Но чтобы лучше рассмотреть,Не подходи к ним и на треть,Там есть особая черта,Где не поможет ни черта.Где, расцелованный в лицо,Ты вроде с ними пьёшь винцо —Но так же ясно, словно днём,Они виднеются вдвоём.
“Водопроводная вода…”
Водопроводная водаВсегда немного впереди нас:Она сгущается на минус,Когда ещё не холода.И вот её казённый хлор,И сладкость ржавого железа —А ты лишь кожицу порезал,Проверив бритвенный набор…А если нет её, стоишь,Бездумно к крану прикасаясь:И пустота хватает палец —И детский страх в себе таишь.
“И день такой… Как будто мальчик…”
И день такой… Как будто мальчикВстаёт рассказывать стихи,В костюме грозного команчи,Двенадцать строчек чепухи,Которой вовсе не бывает,И потому он каждый разНачнёт и тут же забывает,И смотрит ясными на нас.И мы его наперебойЗовём, подсказывая слово —А он ревёт, яркоголовый,И с мамой просится домой…Потом не вспомнит ничего,Лишь на полу оставит перья —И пропадёт во тьме империй,Играя жизнью кочевой.
“Предрождественская тоска…”
Предрождественская тоска…Забирайся в свою избу.Вынимай не спеша резьбуИз картофельного глазка.Продолжаясь две тыщи лет,Ты и века-то не нажил —Вот и точишь свои ножи,Вот и топчешь свой туалет.Фотокарточки на стене:Выцвел дед – разбери, что дед.Да и ты, где тебе семь лет,Тоже словно бы из теней.Сто друзей и сто два врага,Шрам на скуле, на сердце – боль.Говоришь себе: «Бог с тобой!» —По привычке, наверняка…Всех позвал – никто не пришёл.Остаётся копать в себе.И заноза стучит в стопе —Сам не вырвал, и не прошло.Но увидишь – идёт звезда,Ледяную вскрывая мглу.И заплачешь в своём углу…Раз. До смерти. И навсегда.
“Меня по отчеству не звали…”
«Меня по отчеству не звали,Я семь десятков просто Любка,Мы, как приехали с Алупки —Всё на Урале, на Урале…И я почти не помню моря,Ну, что округлое – и только…А мне пора уже на дойку —Стою, вот, видишь, руки мою…»«Любовь Ивановна, у вас жеТелята – лучшие в районе,И о секретах в рационеНикто подробней не расскажет!…Ну что вы плачете, не стоит,Любовь Ивановна!..» А Любка,Подолом вылинявшей юбкиЗакрыв лицо, тихонько воет.«Пережила детей и мужа,Всё время здесь, а дома – страшно.Я говорю с животным каждым,А что ещё теперь мне нужно…»…И чётко, словно фотоплёнка,Всё, что не схватится душою,Вмещает чёрное большое