Чтение онлайн

— Кто меня сдал?

— Никто. Этот дом стоял на прослушке. Ты подумай вот о чем: там, на улице, такие же русские парни, как ты. За что мы — русские — должны убивать друг друга? Разве это справедливо?

— Я помню твои беседы в госпитале, командир! — усмехнулся Григорьев. — И много потом думал. Знаешь, к какому выводу пришел?

— Интересно!

— Справедливость — это когда обществом управляют не люди, а законы. А это не у нас. Нет в России такого понятия — справедливость. Слово есть, а понятия нет!

— Прежде чем мне на совесть давить, скажи, Григорьев, многих наших ребят ты в Чечне положил?

— Это мой грех и мой крест!

— Как же ты, спецназовец, мог согласиться за деньги убивать своих? Я тебя не этому учил. Почему не застрелился?

— Не совести, командир! Меня после тебя жизнь учила, менты учили, бандиты учили. А твоя учеба сделала только злее. Не стрелял я в людей, если это тебя волнует. Мины ставил, засады, а в своих в Чечне не стрелял.

— Олег, выпусти заложников, и обещаю, что дам тебе время еще подумать.

— А если не выпущу?

— Штурм начну через десять минут. Смерть людей будет на твоей совести, Робен Гуд. Прощай!

— Прощай, командир! — Связь прошлого с настоящим стала вдруг неясной и потеряла всякий смысл. Все, что реально существовало сейчас, — это противостояние — война, из которой ему, Григорьеву, уже не выйти победителем. Он почувствовал себя беспомощной игрушкой в стремительном водовороте событий…

Олейников, не оборачиваясь, решительно шагнул к двери.

Страшен Григорьеву был такой Олейников. Страшен тем, что был прав, много раз прав и многое знал о смерти и не боялся ее. И подчиненных учил не бояться. Олег, подойдя к окну, сквозь узкую щель между штор смотрел на уходящего командира и думал, что еще может постоять за себя, что даже зажатая в угол крыса яростно сопротивляется, но ему не хотелось принимать навязываемую игру. Выход был один, и самый простой — встать под пулю снайпера.

Он знал, что однажды, не дав ничего понять, придет смерть: пуля не больно войдет в сердце, навалится особая слабость, сердце трепыхнется — и все. Григорьев надеялся, что с ним именно так и случится. Он повидал много смертей, тяжелых и разных. Большинство были насильственные: от ножа, огня, пули, гранаты, мины. Часто смерть приходила с муками. Так гибли солдаты. Но относительно своей кончины Григорьев имел другое представление. Его смерть будет легкой, и он выберет ее сам.

Предатель?..

…Боевики в тот день были настроены не столь дружелюбно, как в дни проведения занятий по стрельбе и минному делу. В их взглядах сквозила неприкрытая ненависть, а один не снимал пальца со спускового крючка автомата. Григорьев отказался выходить с ними на задание. По приказу Басаева ему связали руки за спиной, надели на глаза черную повязку и вывели во двор, где грубо запихнули в машину. Григорьев даже не пытался сопротивляться. Душой завладела странная апатия — будь что будет. Но когда в селении перед ним вывели семью русских учителей — мужа, жену и троих маленьких детей и поставили у стены под пулемет, Григорьев сказал: «Я пойду»…

Олег перевел взгляд от уходящего Олейникова вправо на пруд. В воде купалась синева ясного сентябрьского неба, трава на берегу еще наливалась зеленой силой. Теплый солнечный день играл паутиной бабьего лета. Плохо в такой день умирать. Но слишком долго натягивалась пружина, прежде чем встать на боевой взвод. Через десять минут его бывший командир даст команду и нажмет на спуск. А как же Настя?

Времени на раздумья не оставалось. Олег, отряхнув голову от ненужных мыслей, быстро взбежал по ступеням наверх к поджидающей его девушке.

— За мной! — скомандовал он ей и направился быстрым шагом на третий этаж.

Войдя в комнату, где сидела с маленьким сыном заплаканная Жанна, Григорьев попросил:

— Выслушай, пожалуйста.

— Говори. — Жанна даже не взглянула на него.

— Понимаю, ты ненавидишь меня и никогда не простишь. Но у меня есть последняя просьба, — сказал он. — Спрячь, пожалуйста, эту девушку и сохрани ей жизнь. Она ни в чем не виновата. Это все я.

Григорьев вывел из-за спины ничего не понимающую, но не сопротивляющуюся Настю.

— Я не оставлю тебя! — возмутилась она. — Не нужно меня прятать!

— Молчи и слушай! — тихо сказал он. — Жанна поможет. Ты должна жить…

— Я не брошу тебя! — перебила Настя, не желая слушать ничего. — Я с тобой!

— Дурочка! — Он прижал к себе девушку, прощаясь, и они сплелись в тесном объятии, словно старались прикрыть друг друга от холодного пронизывающего ветра. — Ты обещала меня слушаться. Оставайся здесь.

— Я с тобой…

— Она любит тебя, Григорьев, — прервала их Жанна. Женщина с потухшими глазами, полными слез, поднялась с широкой кровати, взяла на руки заплакавшего вдруг ребенка и направилась в коридор, на ходу бросив: — Идите за мной!

Олег и Настя безропотно выполнили команду. Они, храня молчание, спустились в просторный подвал вслед за хозяйкой дома. Там Жанна включила свет и показала на большой платяной шкаф.

— Отодвинете заднюю стенку, увидите дверь, — тихо сказала она. — Подземный ход выйдет в овраге. Муж строил для себя.

Изумленный Григорьев сказал только: «Спасибо!» и открыл шкаф. Отодвинув заднюю стенку, он толкнул железную дверь. И с трудом подавил нервную дрожь — в открывшемся узком каменном коридоре было мрачно и сыро, как в могиле. Но он заставил себя сделать шаг.

Жанна, прежде чем закрыть за ними дверь и задвинуть стенку шкафа, поймала за руку уходящую Настю:

— Люби его, девочка! Ему очень повезло с тобой.

— Спасибо! — Настя припала щекой к щеке Жанны. — И простите нас!

— Бог простит!

Малыш, почувствовав присутствие другой женщины, перестал плакать и с интересом посмотрел на нее.

— И тебе счастья, малыш! — поцеловала его маленькие пальчики Настя. — Прости нас…

Поезд мчался на юг сквозь сентябрьскую ночь, и лишь редкие светлячки-фонари да огни машин у переездов нарушали мрак. В двухместном купе Григорьеву не спалось. Болела рука. Но эту боль можно было терпеть. Он смотрел на спящую Настю и улыбался своим мыслям. Никогда еще за последние пять лет он не чувствовал себя так спокойно и легко.