Незнакомец
Шрифт:
Слава. Чёрт побери, что бы ни говорил отец, мне до последнего не верилось, что все дорожки когда-то сойдутся и приведут меня именно сюда.
Он же брат. Мой старший брат. Тот самый парень, что впервые усадил меня на велик, а, повзрослев, давал советы, как вести себя с девчонками. Дурацкие советы, ведь ни на один из них белокурая соседка с голубыми глазищами так и не купилась, но воспоминания о том времени всё равно тёплые. Из разряда тех, от которых губы сами собой растягиваются в улыбке, ведь где-то лишь в моей голове тут же раздаётся до боли знакомый ещё ломающийся голос:
– Красивая. Мелкая только. А с мелкими всегда больше возни, они любят цену себе набивать.
Интересно, долго возился? Долго её соблазнял, или заметно повзрослевшая, сменившая фамилию и теперь достающая ему до плеча Марина перестала быть трудной добычей? Вряд ли я когда-то узнаю.
Усмехаюсь, сплёвывая на снег разлившуюся по горлу горечь, и, чёрт знает зачем угрожающе размяв затёкшую шею, у порога торможу. А он открывает довольно быстро:
–Ты чего в такую рань? Шесть утра.
В его руках всё та же кружка с дымящимся чаем, на голове бардак, а на футболке, нелепая надпись, которую после многочисленных стирок уже не прочесть. Да и не до неё сейчас: без лишних слов, отодвигаю его в сторонку, прохожу в нагретый дом, и, сбросив ботинки, неспешно оглядываю знакомые стены, вешая на вовремя замеченный крючок холодную после улицы куртку. С чего начать? С главного:
– Марина родила.
Не хочу я на него смотреть, не готов, ведь всей жизни не хватит, чтобы переварить случившееся, а глаза сами его находят. Против воли следят за тем, как его лицо вытягивается, как пальцы, дрогнув, расплёскивают кипяток по серым спортивкам, и с каждым мгновением всё сильнее затягиваются пеленой. Красным маревом, постепенно заволакивающим и ум, прямо сейчас не находящий ни одного аргумента, чтобы не съездить по Славкиной челюсти кулаком…
– Поздравляю! – особенно в эту секунду, когда он неумело пытается скрыть собственные эмоции и так приторно улыбается, сгребая меня в братские объятия, что даже воздухом с ним одним дышать физически нестерпимо. Душит: смех его неестественный, руки, обхватившие меня и теперь напрасно пытающиеся приподнять, и слова, в суть которых я даже не пытаюсь вникать. Что-то стандартное, рядовое для подобного случая: я – мужик, сын – богатырь, а Маринка – умница. Всё то, что, по сути, должен сказать ему я.
С каменным лицом замираю, в ответ чересчур сильно хлопнув брата по лопаткам, и, больше не в силах выдерживать эту дешёвую постановку, одну лишь фразу хриплю:
– Прекращай.
Сорвусь скоро, потому, всё такой же хмурый, сам освобождаюсь из этих тисков, и уверенно двигаюсь в сторону кухни, где наверняка стынет завтрак: три горячих бутерброда, варёное яйцо и небольшая пиала с творогом. Всё как всегда.
Яйцо, зачем-то подхватываю с блюдца, подбрасывая вверх, как теннисный мячик, и, крепко сжав его в ладони, на Славкин стул сажусь.
– Я тебе принёс кое-что, – произношу, прочистив горло, и лезу в карман толстовки, что торопливо натянул на себя в родительском доме минут сорок назад. Свёрток бросаю на стол, а сам на спинку стула откидываюсь. – Посмотришь?
А у него есть выбор? Щурится, явно заподозрив неладное, но вот уже тянется к неизвестному предмету, замотанному в кухонное полотенце. Побаивается, вижу, возможно, даже догадывается, что ничего хорошего под вафельной тканью не скрыто, но взгляд свой в сторону не отводит. Ровно до тех пор, пока его пальцы не холодит металл.
– Твой, – цежу, выразительно глянув на стоящий за его спиной набор кухонных ножей, и, устало вздохнув, вперёд подаюсь. – Мыть не стал, но посчитал, что он тебе пригодится.
Картошку чистить, чёртову колбасу на бутерброды кромсать… Или как в прошлый раз – бросаться с ним на меня. Бросаться, потому что иначе не одолеет – комплекция не та.
Усмехаюсь, совсем нерадостным картинкам, тут же воскрешённым в памяти, и, тяжело вздохнув, устало растираю лицо:
– Что делать будем, Слав?
Вспомнил же, пусть пока лишь обрывками: как мы друг на друга с кулаками бросились, как Герда громко залаяла, как в его руках блеснуло лезвие ножа, и как этот самый нож я из его рук выбил. Вспомнил, а что теперь с этими воспоминаниями делать, ума не приложу…
Так может, он подскажет? Находчивый же. Три недели назад неплохо замёл следы. Так чего же сейчас смекалку не проявляет? Только и может, что сдавленно произнести:
– Прости, Глеб. Виноват я перед тобой.
– Виноват? – не удержавшись недобро посмеиваюсь, непроизвольно сжимая кулаки, и еле слышно чертыхаюсь, расправляя пальцы, из которых на стол падает раздавленное яйцо. – Виноват? По-твоему, это всё, что я хотел услышать? Твои извинения?
– А что я ещё могу?
– Ну не знаю, возможно, объясниться? Наверное, я заслуживаю объяснений, ты же с моей женой спал!
С женой! Которую я действительно любил! Все эти годы любил, с самого детства. С того рокового дня, когда ещё мальчишкой перебрался через соседский забор, бросился к кустам малины и остолбенел, потому что малину эту уже она обдирала. Маленькая, на голову ниже меня, с ресницами белыми-белыми, выгоревшими на солнце; в платьице под цвет её неземных глаз и съехавшей набок панаме…
Я её любил. Я её выбрал. Я её добился, а он всё изгадил…
– Глеб… Я не хотел, чтоб так…
– А как ты хотел? – подлетаю к столу, хватаю его за грудки и, хорошенько встряхнув, сквозь сжатые от злости зубы цежу. – Хотел, чтоб я, как полный дурак твоего сына растил, а вы и дальше за моей спиной кувыркались? Так ты это видел?! Отвечай! – вновь встряхиваю его, пока он красный как рак, отчаянно пытается избавиться от моих пальцев, и зубы скалю. – Или надеялся, что я сдохну в том гараже? А?
Как дворовый пёс! Чёрт, да я и есть пёс – всем сердцем преданный семье, любимой женщине, брату и ими же отправленный за ворота!
Отшвыриваю его, всерьёз опасаясь не справиться с собственным гневом, и, взревев во всё горло, чёртов стол переворачиваю:
– Ты же брат мой! Ты же… – кто? Задыхаюсь, обезумевшим взором уставившись на человека, что уже отполз к стене и теперь болезненно морщится, растирая ушибленный при падении затылок, и лишь головой качаю, не в силах договорить.
Потому что не знаю, кто он. Кто мы друг другу теперь. Как не знает и он: дышит рвано, то и дело поглядывая на перепачканное запёкшейся кровью оружие, и, обхватив своё горло, словно вот-вот задохнётся, шепчет: