Чтение онлайн

Казалось, отца Сквайрса разом хватили инфаркт и инсульт вкупе с нервным срывом. Он пулей вылетел из буфета и всю обратную дорогу до школы молчал, но уж там спустил на нас всех собак. В буфете же я глянул на Кэтрин Гоггин, и рот мой невольно разъехался в улыбке. Я еще никогда не видел, чтобы священника вот так поставили на место, и все это было даже лучше, чем кино.

– Нас, конечно, взгреют, но оно того стоило, – сказал я.

Заведующая рассмеялась и потрепала меня по голове:

– Давай иди уже, бесенок!

– Она на тебя запала, – шепнул мне Джулиан, покидая буфет. – Самое то, когда опытная тетка обучит тебя всяким штукам в постели.

В начале осени 1959-го Макс Вудбид выступил со статьей в «Айриш таймс», где предал анафеме ненавистного ему Имона де Валеру и его правительство за безвольную политику в отношении подозреваемых членов Ирландской республиканской армии. «Надлежит всеми средствами их обуздать, – писал Макс в публикации, иллюстрированной его особо наглой фотографией, на которой он, облаченный в костюм-тройку с пышной белой розой в петлице, сидел в некогда нашем саду и выбирал огуречный сэндвич с блюда, – и дабы это скопище свихнувшихся патриотов и неграмотных бандитов, вооруженных бомбами и пистолетами, не устроило резню на улицах, было бы полезнее поставить их к стенке и расстрелять, как наш заморский сосед в свое время поступил с вожаками Пасхального восстания, осмелившимися посягнуть на божественную власть его императорского величества короля Георга V». Статья получила широкий отклик в средствах массовой информации, и когда возмущение достигло запредельного уровня, Макса пригласили на национальное радио отстоять свою позицию. Схлестнувшись с ведущим, неистовым республиканцем, он назвал черным день, когда страна оборвала связи с Англией. Самые светлые умы в нашем парламенте, заявил Макс, в подметки не годятся последним олухам из Вестминстера. Участников Приграничной войны он заклеймил трусами и убийцами, а затем с невероятным самодовольством (наверняка заранее отрепетированным для большей провокационности) предложил устроить на границах графств Арма, Тирон и Фермана [18] этакий блицкриг в стиле люфтваффе, который раз и навсегда положил бы конец ирландскому терроризму. На вопрос, откуда у него, уроженца Ратмайнса, столь яростные проанглийские взгляды, Макс чуть ли не в былинной манере поведал, что род его веками был одним из самых знатных в Оксфорде. Прямо-таки лопаясь от гордости, он известил, что двух его предков, воспротивившихся женитьбе Генриха VIII на Анне Болейн, король обезглавил, а еще одного, сорвавшего знаки католического идолопоклонства с оксфордского собора, королева Мария лично (что вряд ли) сожгла на костре. «Я первым из нашего рода появился на свет в Ирландии, – сказал Макс. – И произошло это лишь потому, что в конце Великой войны мой отец переехал сюда ради юридической практики. Но, как сказал герцог Веллингтон, великий человек, – и с этим, наверное, согласятся все – рожденный в стойле – не обязательно конь».

На следующий день отец Сквайрс отыгрался на Джулиане за предательские высказывания его отца.

– Может, и не конь, но осел-то определенно, – заявил он. – И тогда ты, Вудбид, – лошак или мул.

– Меня еще не так обзывали. – Джулиан ничуть не оскорбился. – Только не надо приписывать мне политические взгляды моего отца. У него их полно, а у меня, знаете ли, нет вообще.

– Потому что у тебя голова пустая.

– Да нет, кое-какие мыслишки водятся, – пробурчал Джулиан.

– Но ты, как истый ирландец, хотя бы осуждаешь его высказывания?

– Нет. Я даже не знаю, почему вы так распалились. Я не читаю газеты, не слушаю радио и знать не знаю, из-за чего весь этот сыр-бор. Что-нибудь насчет того, чтобы женщинам разрешили купаться на мужском пляже? Отец буквально сатанеет, стоит коснуться этой темы.

– Женщинам купаться на… – опешил отец Сквайрс, и я подумал, что сейчас он схватит палку и превратит моего друга в отбивную. – Речь вовсе не о том! – проревел священник. – Хотя скорее ад остынет, чем это случится. Лишь жалкая кучка бесстыдных срамниц желает потешить свою похоть, выставив себя в полуголом виде.

– А что, это было бы совсем неплохо, – ухмыльнулся Джулиан.

– Ты меня не слышишь, что ли? Твой отец предал свой народ! Тебе за него не стыдно, нет?

– Ничуть. А разве в Библии не сказано, что сыновья не в ответе за грехи отцов?

– Нечего цитировать мне Библию, английский выродок! – Священник ринулся к нашей парте и навис над нами. Я учуял запах пота, всегда сопровождавший его, как позорная тайна. – Там сказано, что каждый должен быть наказываем смертию за свое преступление.

– Да уж, круто. И потом, я не цитировал. Просто пересказал своими словами. Видимо, я неправильно понял.

Подобные стычки раздражали одноклассников и добавляли их неприязни к Джулиану, но меня восхищали. Конечно, он был дерзок и непочтителен к наставнику, но пикировался с такой беспечностью, что это не могло не очаровать.

Макс поносил ИРА громогласно, и потому никто не удивился, когда через какое-то время на него было совершено покушение. Однажды утром он, направляясь на деловую встречу в Четырех судах, вышел из дома и убийца, засевший в кустах на Дартмут-сквер (что непременно раздосадовало бы Мод), дважды в него выстрелил; первая пуля угодила в дверной косяк, а вторая срезала Максу правое ухо, пройдя в опасной близости от черепа, в котором вроде бы содержались мозги. Окровавленный подранок заверещал и кинулся обратно в дом, где до приезда полиции и «скорой» забаррикадировался в своем кабинете. В больнице стало ясно, что никто ему не сочувствует и уж тем более не собирается разыскивать стрелка, и тогда после выписки Макс, наполовину глухой, увенчанный воспаленным багровым рубцом вместо правого уха, обзавелся дюжим телохранителем, этаким усиленным вариантом актера Чарльза Лоутона [19] . Любопытно, что он доверил свою жизнь тому, кто носил самое что ни на есть гэльское имя – Руаири О'Шонесси. Телохранитель сопровождал Макса повсюду, и вскоре все привыкли к этой неразлучной паре. Никто не знал, что после неудавшегося покушения ИРА задумала наказать своего врага чуть изобретательнее. Разрабатывался чрезвычайно дерзкий план, но мишенью его был вовсе не Макс.

Вкусив свободы, дарованной недолгой депутатской карьерой Джулиана, мы решили чаще вырываться из цепких школьных объятий. Вскоре мы уже посещали дневные сеансы в центральных кинотеатрах и проходили через угодья Тринити-колледжа, пялясь на протестантов, которым после зачисления их в студенты некий милосердный стригаль спилил рога, и они уже не походили на чертей. Мы мало что могли купить, но нас тянуло в магазины одежды и грампластинок на Генри-стрит. Однажды Джулиан стащил с прилавка диск Фрэнка Синатры «Песни для опьяненных любовью», и мы рванули прочь, ошалелые от собственной юной дерзновенности.

Как-то раз, отмучившись на жутко нудном уроке географии, мы шли по О'Коннелл-стрит и меня вдруг накрыло волной прежде неведомой радости. Светит солнышко, Джулиан в рубашке с короткими рукавами, выгодно оттеняющими его бицепсы, у меня наконец-то заволосел лобок. Мы настоящие друзья, у нас полно времени для доверительной беседы, и никакой чужак не затешется в нашу маленькую вселенную. В кои-то веки казалось, что нам открыты все пути.

– Чем займемся сегодня? – спросил я, прячась от слепившего солнца в тень постамента колонны Нельсона.

– Думаю… погоди-ка… – Джулиан резко свернул к лестнице, уводившей в подвальный общественный туалет. – Я сейчас. Зов природы.

Постукивая каблуком о гранитный пьедестал, я глазел по сторонам. Справа виднелся главпочтамт, где некогда заклятые враги Макса Вудбида, вожаки Пасхального восстания, именем Господа и почивших предков призывали ирландцев и ирландок встать под знамя борьбы за свободу.

– Экий ты симпатяшка! – рявкнул голос у меня над ухом, и я, резко обернувшись, увидел ухмылявшегося Джулиана, через секунду заржавшего над моим испугом. – Мне это сказал какой-то хмырь, когда я отливал в сортире.

– Ни фига себе!

– Я и забыл, что в общественных нужниках ошиваются гомики, поджидающие невинных мальчиков.

– Не больно ты похож на невинного мальчика. – Я опасливо покосился на туалет, словно оттуда мог кто-нибудь выскочить и уволочь нас в мрачное подземелье.

– Но их-то они и выглядывают. Угадай, что я сделал?

– Что?

– Развернулся и обоссал ему брюки. Правда, он увидал мою штуковину, но оно того стоило. Теперь полдня будет сушить штаны, прежде чем выйдет наружу. Слышал бы ты, как он меня костерил! Представляешь? Грязный педик меня обзывал!

– Надо было врезать ему, – сказал я.

– Это лишнее, – поморщился Джулиан. – Насилием ничего не решишь.

Я промолчал. В таких темах стоило его поддержать, как он тотчас разворачивался на сто восемьдесят градусов, оставляя меня в дураках.

– Ладно, чем займемся-то? – Я хотел поскорее уйти от туалета и не думать о том, какой это, наверное, ужас – в сортире искать хоть отдаленное подобие любви.

– Надо подумать, – оживился мой друг. – Какие предложения?

– Можем пойти в парк. Купим батон и покормим уток.