Чтение онлайн

А Сэт орет:

– Я не хочу тебя убить! Я был здесь, чтобы разобраться с Эви за то, что она с тобой сделала! Это была просто самозащита.

В телефонной трубке в двух часах езды отсюда сливается вода в туалете, и потом голос моего отца:

– Ты еще говоришь с этими психами?

А моя мама:

– Так здорово! Кажется, один из них только что говорил, что хочет нас убить.

И Сэт орет:

– Это Эви в тебя стреляла!

Потом в трубке голос моего отца, ревущий так сильно, что приходится держать ее от уха подальше, он кричит:

– Это вас, вас надо всех перестрелять!
– ревет.
– Из-за вас умер мой сын, извращенцы проклятые!

А Сэт орет:

– С Эви у меня был только секс, и не больше!

Может, мне вообще выйти из комнаты, или взять да передать трубку Сэту?

Сэт говорит:

– Ты же не думаешь, что я смог бы взять и зарезать тебя во сне.

А в трубке отец кричит:

– Только попробуй, мистер! У меня здесь ружье, и я буду держать его заряженным под рукой день и ночь, - говорит.
– Мы не позволим вам издеваться над нами, - продолжает.
– Мы гордимся, что мы родители погибшего сына-гея.

А Сэт просит:

– Пожалуйста, положи трубку.

А я пытаюсь сказать:

– Ахт! Оахк!

Но отец уже положил.

В личном запасе людей, способных мне помочь, осталась только я. Ни лучшей подруги. Или бывшего парня. Ни докторов с сестрами-монашками. Может, остается полиция, но не сейчас. Еще не время обернуть всю эту кучу дерьма в чистенький служебный пакет и браться за свою неполноценную жизнь. Навсегда остаться жуткой и невидимой, навсегда подбирать осколки.

Дела по-прежнему оставались в полном хаосе и подвешенными в воздухе, но я еще не готова была их обустраивать. Моя зона комфорта росла с каждой минутой. Моя предельная планка для драмы поднималась все выше. Пришло время отрываться. Казалось, я могу творить что угодно, и это еще только начало.

Мое ружье заряжено, и у меня был первый заложник.

Перенесемся в последний раз из всех, что я приходила домой навестить предков. Это был мой последний день рождения перед происшествием. При том факте, что Шейн по-прежнему мертв, я не ждала подарков. Не ждала торт. В этот последний раз я пришла домой только чтобы повидать их, моих предков. Рот у меня еще на месте, поэтому не ожидалось срывов при мысли, что придется задувать свечки.

Дом, коричневый диван и кресла в гостиной, все по-старому, кроме окон, которые отец крест-накрест заклеил липкой лентой. Мамина машина не на въезде, где обычно бывала припаркована. Машина заперта в гараже. На парадной двери тяжелый засов, которого я не припомню. На парадных воротах большой знак "Осторожно, злая собака" и знак поменьше, насчет домашней сигнализации.

Только подхожу к дому, мама тут же загоняет меня внутрь и говорит:

– Не приближайся к окнам, Шишечка. Уровень преступлений нетерпимости в этом году вырос на шестьдесят семь процентов по сравнению с прошлым.

Учит:

– Когда вечером стемнеет, постарайся, чтобы твоя тень не падала на шторы, чтобы снаружи тебя не было видно.

Она готовит ужин при свете фонарика. Когда я открываю печку или холодильник, она тут же впадает в панику, оттесняет меня в сторону и закрывает все, что бы я ни открыла.

– Внутри яркий свет, - поясняет она.
– Уровень актов насилия против геев за последние пять лет возрос больше чем на сто процентов.

Домой приезжает отец, оставляет машину на полквартала в стороне. Его ключи звенят по ту сторону нового засова на двери, а мама замирает в дверях кухни, оттаскивая меня назад. Звон ключей прекращается, и мой отец стучит в дверь: три раза быстро, потом два медленно.

– Это его стук, - говорит мама.
– Но все равно не забудь посмотреть в глазок.

Входит отец, разглядывая через плечо темную улицу, и рапортует:

– Ромео-танго-фокстрот-шесть-семь-четыре. Запиши быстрее.

Моя мать пишет это в блокноте у телефона.

– Цвет?
– спрашивает она.
– Модель?

– Голубой металлик, - отвечает отец.
– "Сэйбл".

Мама отзывается:

– Записано.

Я говорю, что они, быть может, немного перегибают палку.

А мой отец отвечает:

– Не надо недооценивать нашего противника.

Переключимся на то, какой же ошибкой было приходить домой. Переключимся на то, что Шейну бы увидеть все это: насколько наши родители стали дебилы. Отец выключает лампу, которую я включила в гостиной. Шторы на большом окне закрыты и сколоты посередине булавками. Они помнят в темноте всю мебель, но я-то, я же натыкаюсь на каждый стул и край стола. Сбиваю на пол сахарницу, та вдребезги, и мать с воплем падает плашмя на кухонный линолеум.

Отец вылазит из-за дивана, где он сидел, и говорит:

– Задашь ты матери пороху. Мы тут ждем со дня на день преступления нетерпимости.

С кухни орет мама:

– Это что, камень?! Ничего не горит?

Мой отец орет в ответ:

– Не жми кнопку тревоги, Лесли! Еще одна ложная тревога, и нам придется за них платить.

Теперь я понимаю, для чего некоторым пылесосам приделывают фары. Первым делом подбираю битое стекло в кромешной тьме. Потом прошу отца принести бинт. Стою на месте, держа у сердца порезанную руку, и жду. Отец появляется из темноты со спиртом и бинтами.

– Такова война, которую мы ведем, - замечает он.
– Все мы в дерьме.

В ДиРМе. Друзья и Родственники Меньшинств. Знаю, знаю, знаю. Спасибо тебе, Шейн.

Говорю:

– Нечего вам делать в ДиРМе. Ваш сын-голубой мертв, поэтому больше он не в счет.

Звучит довольно болезненно, но мне сейчас и самой больно. Говорю:

– Извините.

Бинты тугие, а спирт во тьме жжет руку, и мой отец рассказывает:

– Вильсоны поставили во дворе знак ДиРМа. Так двое суток спустя кто-то врулил к ним на газон и все разнес.

У предков нигде нет знаков ДиРМа.

– Наши мы поснимали, - поясняет отец.
– У твоей матери на бампере наклейка ДиРМа, поэтому ее машину мы держим в гараже. Наша гордость за твоего брата привела нас прямо на линию фронта.

Моя мать рассказывает из темноты:

– А про Брэдфордов. Они получили на крыльцо горящий мешок собачьих экскрементов. Из-за него мог сгореть дотла весь дом, пока они лежали в постелях, а все из-за полосатого носка-флюгера ДиРМа у них на заднем дворе, - мама подчеркивает.
– Даже не на парадном - на заднем дворе.