Чтение онлайн

Только хочется писателю верить, что марсианская культура отстоит себя перед нашествием бескультурья и нового «машинного» варварства. И в книге о Марсе, этой удивительно полифонической вещи, в каждом «такте» мы слышим одну пронзительную ноту: упрямое сопротивление марсианского мира, противящегося насилию, тихо, подспудно отторгающего инородное. Как тут не пожалеть о том, что рассказ «Были они смуглые и золотоглазые» так и не был включен окончательно в текст «Хроник»! Здесь точно схвачено главное: можно сколько угодно переиначивать, переименовывать то, что уже имело имя, но покуда неизменной остается суть, имя ее также остается вместе с нею. Уйдут земляне, рассыпятся в прах их наспех сколоченные поселки, и тотчас же растают в марсианском воздухе без следа чужие слова и имена…

В самих же «Хрониках» об этом говорится вскользь, намеком, яснее всего, пожалуй, в новелле «Ночная встреча». Брэдбери так и не откроет секрета, кто из встретившихся этой ночью принадлежит будущему, а кто — прошлому. Это ведь как посмотреть: марсианин видит только свои мраморно-хрустальные города, американский паренек-шофер- лишь знакомые и привычные грубоватые поселки с домами, сработанными из досок и алюминия… Писатель буквально заворожен этим неконтактом времен и культур, а читатель начинает догадываться, что все не просто, что еще вернется марсианский мир на круги своя Или будет что-то иное? Зная наперед сюжет и финал «Хроник», можно ответить: да, что-то другое. Возвращение, но и переход на качественно иной цикл.

Марс — Земля, Земля — Марс. Эта игра двух противоположностей повторяется на всем протяжении «Хроник». Словно «инь» и «янь», две сопряженные в окружности, переходящие друг в друга запятые, изумившие древнекитайских философов совершенством символа, — Земля с Марсом отражаются, противостоят, но и продолжают друг друга. Стоило уйти со сцены марсианам, как все настойчивее, по нарастающей зазвучала тема «земных хроник».

Эта «контртема» [4] органично вписана в художественную ткань книги. Сначала как отзвук, затем все громче и, наконец, в финале достигает кульминации.

Увы, тема Земли у Брэдбери неразрывно связана с тревогой за Землю — годы, когда писались «Хроники», к иным настроениям и не располагали.

Уже в одной из первых новелл герой вскользь бросает, что о 2000 году разразится атомная война. И в другой миниатюре, «Берег», мелькает тревожное: «Мир был поглощен войной, или мыслями о войне…» Что конкретно назревает на Земле, Брэдбери поначалу не объясняет, хотя в отдельных новеллах «Хроник» выражает свою тревогу и гнев предельно конкретно. Не перечисляя всех симптомов болезни, он точно выделяет некоторые из них и ставит диагноз. Агрессивное неприятие чужого мира и чужой культуры («И по-прежнему лучами…»), расовая ненависть («Высоко в небеса» и не вошедший в «Хроники», но сюжетно примыкающий рассказ «Око за око?»), наконец, излюбленная мишень писателя — ханжество и бескультурье, прикрывающиеся именем науки и «заботой о нравственном климате» (брошенная в рассказе «Эшер 2» фраза о «Великом Костре 1975 года» — имеется в виду костер из книг! — разве не тема это грядущего романа Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту»!).

И опять мы видим: в основе болезни — неприятие чужого, чуждого. Чужих культуры и образа мыслей. Скудоумие, нравственная слепота в сочетании со злобой или равнодушием — все это, по мнению Брэдбери, семена. А семена когда-нибудь да дадут всходы.

По календарю «Хроник» это случилось в ноябре 2005 года.

В тревоге застыли лица поселенцев: они слушают безрадостные вести с Земли, где болезнь зашла слишком далеко и наступил кризис. Земля зовет своих детей домой, на войну, и все они, как один, собираются в дорогу — если и не победить в этой бессмысленной, затеянной помимо их воли бойне, то хоть умереть на родине.

Близок финал «Хроник». Марс снова пустеет. Лишь Сэм Паркхилл остается наедине с женой и сосисочной, в которой, похоже, не скоро появятся посетители («Мертвый сезон»). Да затерялся в одном из городов некто Уолтер Грипп, но тот не грустит: еды, товаров, брошенных в спешке, навалом, — живи не тужи! («Безмолвные города».) И, наконец, Хетауэй. Он проживет на Марсе двадцать лет — проживет, чтобы умереть в кругу любящей родни (не беда, что все это искусственное, воссозданное из небытия руками и разумом человека, испугавшегося одиночества), да старого друга по Четвертой экспедиции, капитана Уайлдера, к тому времени вернувшегося на опустевший Марс из дальнего рейса («Долгие годы»)…

Эти грустные новеллы — как предчувствие финала. А две последние, датированные августом и октябрем 2026 года, — это уже финал.

Двадцать семь лет прошло с начала полетов на Марс, и двадцать — с момента смертоубийственной войны на Земле. Обернулась один раз часовая стрелка «Хроник», но пришла-то отнюдь не в исходное состояние. Все так же, как было до прихода землян на Марс, и не так. Марс пустынен, но к этому времени почти полностью опустела и Земля.

В словах героя новеллы «Каникулы на Марсе» — вся горечь души Рэя Брэдбери, прекрасно понимающего, что не «человечество вообще» повинно в том, что произошло. Писатель не расставляет политических акцентов, но его совесть художника беспощадна по отношению к соотечественникам, и у читателя не остается сомнений, по чьей именно вине была развязана термоядерная катастрофа. Слишком уж все в «Марсианских хрониках» — американское…

Но еще лучше писатель говорит о человечестве, «заблудившемся в машинных дебрях», в коротком рассказе «Будет ласковый дождь». Это и не грусть, и даже не гневная проповедь — святая ярость рвалась из груди Брэдбери, пока пальцы отбивали на клавиатуре машинки этот маленький реквием по человечеству. Сколько же надо было перестрадать, чтобы новелла — самая «земная» в хрониках — впечатляла больше, чем добрая дюжина иных романов о конце человечества в атомном пожаре!

…Все погибли, а Дом — механизированное чудо века — жив. По-прежнему исправна электроника, все так же, будто ничего и не произошло, Дом обслуживает несуществующих хозяев, холит их, кормит, защищает, развлекает. И если правда, что вещи — продолжение людей, созданы по их образу и подобию, то и этот Дом многие говорит о людях. Не обо всех людях, а о тех, что жили в обществе, символом которого стал Дом, живое воплощение доведенной до идиотизма страсти к комфорту. Истерически-подозрительный, наглухо закрытый для всех «чужих» («самосохранение, граничащее с психозом»), полный какого-то своего, механического, «самомнения» и внешней респектабельности — так и видишь воочию сияющую, самоуверенную, стопроцентно-американскую улыбку Дома! Механически-бесчеловечное равнодушие, скрытое обязательной улыбкой на фасаде, — нужен ли символ прозрачнее?

Как и Дом, люди поначалу пытались бороться с опасностью, старались что-то противопоставить нашествию машин, не одушевленных человечностью. Ведь любимые стихи хозяйки Дома, которые тот продолжает, словно в издевку, декламировать изо дня в день, не о рычагах и винтиках, а о природе, весне… Но — не вышло…

И когда не вышло на Земле, последние, кто сумел вовремя понять, что все кончено, вновь устремились на Марс. Мужчина и женщина, и их дети — новое поколение марсиан. Решившие начать все строить заново, они первым делом жгут книги. Особенные книги: биржевые вестники, религиозные и политические трактаты…

Подумать только, эти обращенные к детям слова, которые звучали бы уместнее в устах взрослого, много пережившего человека, были на самом деле написаны юношей двадцати пяти — двадцати шести лет отроду. Написаны, когда еще не только книги — самого замысла «Хроник» не было и в помине!