Чтение онлайн

И тут Финн вспомнил, что в излучине реки, там, где лес становится похож на мангровые заросли, стоит лодка. Он знал, что найдутся и другие охотники, и заспешил вверх по косогору. Пригревало солнце, и Финбарр щурился от белого как мел света, заливающего луга, низкие каменные ограды, редкие дома, теряющиеся в густой зелени. А ведь лодка, вдруг пришло ему в голову, всю зиму простояла в соленой речной воде, она небось прогнила, ее облюбовали сорняки, крепко опутали черные лианы. А на дно наверняка нападала листва и слежалась в золотисто-коричневый перегной, пухлый и плотный, как перина архиепископа. Ее не сразу и сдвинешь с места. Он нащупал в кармане ножичек и припустил дальше. Вот и опушка; чуть погодя Финбарр уже бежал по лесу, по знакомой широкой тропе. Где-то неподалеку должна была находиться хижина бондаря. Он ни разу еще не подбирался так близко, но хозяина хижины — вернее, юркую его спину — мельком видел, когда наведывался в эти края. Конечно, бондарь ни разу не тронул его силков, но этот молчаливый сговор, этот негласный раздел лесных угодий не столько обнадеживал, сколько возбуждал любопытство. Бондарь стоял к нему спиной и возился с чем-то похожим на верши. Столом ему служил поставленный на попа чурбан. Лодку ищешь? Финн встал как вкопанный и в тон ему уверенно, четко ответил — это Финн-то, в принципе не способный выражаться по-человечески, он вечно цедил сквозь зубы, а нет, так орал, — да, лодку. Бондарь продолжал заниматься своим делом, но чем именно, Финбарру было не видно. Эхом отдавался металлический лязг. Наконец бондарь выпрямился и повернулся к нему. Финбарр знал, что он стар, и представить себе не мог, что тот окажется таким рослым и кряжистым, его поразила квадратная голова, ловко посаженная между плечами, седая грива до пояса, поразила исходившая от старика степенная мощь. Кожа у него была плотная, бледная, как у людей, всю жизнь проживших под пологом леса, а губы до того иссохшие, что в уголках образовались серые корочки. Веки над линялыми глазами состояли сплошь из сборок и складок, точно там росли листья, исчерченные прожилками. Ни слова не говоря, старик зашагал в лес, и его крепкая фигура, еще довольно проворная, замелькала между деревьями. Наконец он остановился и подозвал Финбарра к себе, а когда парень подошел, оказавшись ему по плечо, старик махнул в сторону просеки, чуть заметно светлеющей в глубине, и тотчас пропал, скрылся в зарослях.

Финбарр углубился в чащу. Он порядком струхнул и старался теперь сосредоточиться на дороге. Тропинка была такая узкая, что папоротники сплетались на высоте человеческого роста. Вечереющий лес наполнялся кваканьем, зловещими кликами ночных птиц, шепотливой возней в кустах. Финбарр то и дело вздрагивал, раздвигая перед собой листья. Вскоре под ногами зачавкало, к подошвам начала липнуть грязь. Папоротники расступились и вокруг показались лужи, чернеющие по мере того, как догорал день, они растекались все шире и шире, пока не сливались в целые болотца, извилистые и топкие. Паренек выломал себе палку и поминутно останавливался, нащупывая дорогу. Он боялся упасть в эту зловонную жижу, в которой толклось полудохлое комарье и кишели черви, — засосет с головой, и песенка спета.

Тропинка исчезла, лес сделался реже. Река была близко. В лицо ему пахнуло свежестью. Вскоре в просветах между ветвями замелькала вода, тихо колеблемая течением. На берегу вверх килем лежала лодка. Чистая, выскобленная, сухая — но Финбарр не стал ломать голову над этими чудесами, так ново все было в нем со вчерашней ночи, так дико казалось, что в день своего шестнадцатилетия он бродит тут по лесу в темноте, пока дружки из Сугаана и Белгули ищут его, чтобы пойти опрокинуть пинту-другую, они устроили, чтобы именинник мог навестить ту шлюшку с завода, — рывком он перевернул лодку и обнаружил под ней два весла и пару уключин, конечно же, смазанных, их вкрутить, и готово. Он побросал все в лодку и потащил ее к воде. И только тут его кольнуло сомнение. Он никогда еще не спускался на воду на ночь глядя, он не умеет плавать. Река неторопливо струилась вдоль берегов. Уж не спятил ли я, подумал Финн и улыбнулся. Вчерашнее возбуждение не давало ему покоя, обдавало жаром, и от этого путались мысли и чесались руки. Финбарр Пири запрыгнул в лодку, оттолкнулся от берега и, раздвигая веслами ветви и колючие плети, медленно выплыл из мангровых зарослей.

Когда, мокрый до нитки, Финбарр наконец-то вышел на пристань, дома все стояли настежь, повсюду горели наддверные фонари, люди высыпали на улицу и сбились в группки. Никогда еще по корявым улочкам Квинстауна в столь поздний час не мчалось столько лошадей, волоча кэбы, коляски, скрипучие колымаги. Новость о том, что «Лузитанию» протаранила торпеда, разнеслась, как по дорожке из пороха. К месту крушения немедленно выслали крейсер «Юнона», буксирные суда «Стормкок» и «Вэрриор», были задействованы все траулеры, стоявшие в порту на причале. Горечь отступила перед возбуждением. Весь Квинстаун слился в едином порыве, все рвались в бой. Реквизировали все комнаты в гостиницах, крытый рынок, давно уж не действующий, превратили в мертвецкую. Все кричали, командовали, распоряжались. С чувством поддерживали за плечи немногих выживших, мгновенно сделавшихся героями. Растирали их сухими полотенцами. Поили грогом с горячим вином. Расспрашивали. Молчали. Рассказывали все заново. Кляли Германию и торпедные подлодки.

Финбарр вошел в первый же паб и стал проталкиваться между чужими спинами. Теснота была страшная, посетители крепко пахли взопревшим исподним и во весь голос толковали о числе жертв и репатриации выживших. Среди них выделялся один молоденький, в узком полосатом пиджаке, на поясе у него сверкала пряжка в виде подковы. Он представился: репортер, прибыл освещать кораблекрушение. И обронил, как бы в воздух, что в Квинстаун направляется представитель Кунарда, — с пакостной дрожью в голосе, событье-то из ряда вон. Другие качали головами. О мертвяках пусть подумают, заметил, побалтывая кувшином, малый за стойкой, с угреватой физиономией, гнилыми зубами и налитыми кровью глазами, сколько их теперь плавает между мысом Кинсейла и Коркским заливом, поди всех разыщи. Финбарр прислушался, глядя в пол, публика в пабе взбудораженно переминалась. Что ж, он готов, хорошо, что додумался спрятать лодку за пирсом; вот он и повзрослел, дождутся его теперь в Сугаане, как же. Попыхивая желтым дымом, он краем зрения заметил чемодан и две ножки в ботинках, безучастно поставленные на перекладину стула. Он поднял глаза: боком к нему, неестественно прямо держа спину, сидела девица в сером пальто и сиреневой шляпке. Перед ней стояла полная до краев кружка. Явно заблудшая, а в пабы, видно, не ходит и пиво не жалует. И приехала ради кого-то с «Лузитании», это тоже как пить дать. Совсем ошалела в этом бедламе. Ее толкали, она вяло отодвигалась и снова занимала прежнее положение, задевали шляпку — равнодушно оправляла ее и роняла руку. Никому не было до нее дела. Финбарр уже не раз наклонялся над стойкой, чтобы разглядеть ее мордашку, но отсюда было видно только пряди волос, падающие на чересчур бледные виски. Одно пиво, второе, третье, Финбарр пил, глотки вокруг разорялись, а девица и не думала поворачивать головы.

Вслед за всеми Финбарр вышел на узкую уличку. Ночь была яркая, небо чернильно-синее, в вышине дрожали звезды. Молодчики с репортером во главе устремились в порт, гомоня так, что чертям тошно. Вдруг — и не слышно было даже семенящих шажков за спиной — Финбарра обогнала девица из бара. Шляпка на ней подпрыгивала, чемодан колотил по ногам, она неуклюже спотыкалась на мостовой — неловкая, жалкая, видать, одурела от горя. Чуть погодя раздался ее голос: она просила тех впереди ей помочь. Голос дрожит, девчонка явно кого-то ищет. Мужчину, своего мужчину, ясное дело, бедняжка, у нее есть деньги, она заплатит. Нужно просто вернуться туда. Где затонул лайнер. Луна полная, в море светло как днем. Он был на борту «Лузитании». Молодчики молча переглянулись. Сунули руки в карманы, скребут носком землю. Та еще компания — юнец в поясе, с жадно отвисшей губой, шкодливый пацан в кепке, стоит, лыбится, толстяк-забулдыга с короткими ручками — разглядывают ее, гнусно подталкивают друг друга локтем: совсем рехнулась девица, да ни за какие тыщи. Придется подождать до завтра, мисс. Ничего не поделаешь. У репортера ходит туда-сюда кадык, глаза обшаривают ей грудь, оценивают всю ее чудную фигурку. Тощая, да и жалкая. Подкова на поясе поблескивает в темноте. Повремените до завтра, мисс. Они с гоготом ушли. И тогда девчонка повернулась к Финбарру. Уж такая, наверно, образина, думал он, раз те парни ее даже не поприжали, и то правда, тревога часто отталкивает, — что аж сердце захолонуло, когда увидел ее лицо.

Подошла к нему так близко — еще немного, и двинула бы ему своим чемоданчиком, не отступи он назад, схватила за руку — а она сильная, удивился он, такая тонкая, костлявая лапка, ручонка, он даже плечо потер, больно, — ты, да, ты, помоги мне. Жутковатое белое лицо сердечком — ну и черепушка, это же надо, умора, острый подбородок, бледная, как молоко, вылитая сова-сипуха — смоляные глаза блестят, волосы растрепаны. Еще чистенькая, хотя платье уже не первой свежести, видно, с дороги — как станет известно, Теодора Доун выехала из Корка с чемоданчиком из папье-маше, который держала на коленях, чтобы никого не обеспокоить, и весь путь, прильнув лбом к оконному стеклу, беззвучно шевелила губами, другие пассажиры думали, что она молится. В шляпке, без перчаток, ломает пальцы. У меня есть лодка, сказал Финбарр. Они двинулись к насыпи. Она шла, вся подавшись вперед, опережая его на полшага, а он рассматривал ее шею, спутавшиеся пряди, бьющиеся жилки, грошовые серьги в ушах, дрожащий выступ подбородка. Не то чтобы она была хороша собой — она была жуткая, даже страх пробирал, — но девиц, как она, он прежде не видел. Мещаночка из городских, нервная, пожалуй, швея. Ленты, сборчатый корсаж, пристяжные воротнички. Они вышли на пирс. По огромным лужам бежала волнистая рябь, но девчонка и бровью не повела, ступив в воду. Финбарр первым оказался по другую сторону дамбы, где в темноте громоздились обломки скал. Ни отблеска портовых огней не лежало на этих сырых, обомшелых уступах, там и сям щетинившихся острыми гребнями, — он чувствовал их под ногами. Шаги за спиной стихли. Он обернулся: присев на корточки на краю пирса, она клацнула замками, открыла чемоданчик, достала фонарь, хлопнула крышкой — каждое движение еще резче очерчивало угловатый силуэт — и разом выпрямилась, высокая, черная тень в свете фонаря, широкий подол открывал костлявые лодыжки. Она посветила ему в лицо и залилась смехом, когда он прикрылся рукой. Смех звонкий, язвительный, девчонка дурачится. Подсоби-ка мне. Финбарр подошел и подал ей руку — впервые в жизни он помогает девчонке, — но она вдруг повалилась на него всем телом — легкая, как пушинка, пахнет стиркой, — он обомлел, но подхватил ее. Она все смеялась, и резцы ее вспыхивали, как светлячки в кладбищенском чертополохе. Она знала, что ему страшно. Страшно тебе? Финбарр не ответил — да и что тут ответишь, его колотило от страха и в то же время властно тянуло вперед, — и в свете фонаря зашагал к своей посудине. В этом месте море намыло посреди скал плоский, чуть не вровень с водой, бережок и теперь перебирало мелкую гальку. Финбарр стал толкать лодку: заскрежетало, посыпалось, девчонка шла следом. Ухватившись за борт, она все глубже входила в ледяную воду, лишь повыше выбирала мокрый подол — он мельком глянул: ляжки белые, тощие, под чулками остро выпирают коленки, — наконец влезла в лодку, забросив сперва чемодан и фонарь. Сели друг против друга, Финбарр — на весла, спиной к берегу. Когда мол, наконец, остался позади, тьму снова прорезали лучи городских огней, и страшное лицо девчонки осветилось. Она раскинула руки и держалась теперь за края лодки, как распятая, — из-под шляпки лезут-топорщатся пряди, пальто застегнуто под горло, ноги под набрякшей юбкой дрожат.

Они удалялись от берега. Море было тихое, лодку не качало, и Финбарр ритмично работал веслами. Он неотрывно смотрел на воду, точно прикидывая, где оттолкнуться в следующий раз. Только размеренность движений да плеск весел, ухающих в воду, убеждали его, что все это наяву, и он цеплялся за весла что есть мочи, стараясь грести в такт биению сердца. Он знал, что неспособен обдумать происходящее, — едва ли он сознавал, что там, на выходе из пивной, почувствовал в девчонке решимость, не уступающую его собственной, едва ли видел в ней путь к спасению, но хоть лодка и уносила его все дальше от берега по водам, поглотившим огромный корабль, он чувствовал, что силы в нем медленно прибывают: чем темнее становилось вокруг, тем больше он расправлял плечи. Иногда он воровато взглядывал на нее — манил свет: светлое пальто, светлая шляпка, светлая кожа, — и видел перед собой все, что было ему незнакомо, смутный континент, другой мир, сияющий шар, который — только протяни руку — крутился перед ним накануне, и вот все это собралось в лодке: посреди моря, глухой ночью — девчонка, спокойная, в шляпке, руки раскинуты, грудь выставлена вперед, спина прямая — и куда девалась давешняя бедняжка.

Первый утопленник ткнулся им в борт через несколько часов, Финбарр как раз сворачивал для девчонки папиросу, зажав весла под мышками и не решаясь глянуть даже ей на руки, лежащие на коленях, — девчонка вдруг ни с того ни с сего объявила, покурить бы, у тебя не найдется? И Финбарр кивнул, хотя меньше всего ему хотелось сбиваться с ритма и остаться с ней с глазу на глаз в пугающей тишине. Удар тела отвлек их, и Финбарр встрепенулся. Они вскочили, на борту поднялась возня, лодку качнуло, когда оба свесились посмотреть. Показалась голова, поддерживаемая на плаву спасжилетом, неясно белеющим в темной воде. Без лишних слов девчонка потянулась за фонарем — опять заходила ходуном лодка, оба вскрикнули, Финбарр перешел на другой борт, — и посветила на утопленника, лицо посинело, кожа туго обтягивала кости, точно разом съежилась, — это был мужчина лет пятидесяти, в рединготе, при галстуке, потом обнаружится, что звали его Эдвард Б. Бехинсейл и что из Нью-Йорка ему пришлось уехать из-за какой-то земельной аферы, обогатившей его, но сделавшей персоной нон-грата, — нет, не он, тускло сказала девчонка, тяжело опустилась на сиденье и принялась нашаривать на дне лодки желтую папироску, которую скрутил ей паренек. Чего делаем-то, спросил Финбарр, берем? Девчонка покачала головой. Только лишняя тяжесть, надо еще поискать, я заплачу, у меня есть деньги. Финбарр замялся. Спокойный голос плохо вязался с одержимостью во взгляде, и в эту минуту он не поручился бы, что она не чокнутая. Он насторожился — эта смутная, сумбурная ночь так внезапно сгустилась, а он айда в нее без оглядки, точно шкуру спасает, — и ответил, как сдачи дал. Тут я гребу, мы берем его и отвозим на берег. Он говорил спокойно, ей в тон. Ишь, отрезал, изумилась девчонка, — еще пацан совсем, она думала, будет делать, что скажут.

Он отшвырнул весла и перегнулся за борт, чтобы ухватить тело. Держи меня, рявкнул он девчонке, держи меня за пояс. Она подползла к нему на коленях и уцепилась за талию. Он запустил руки по локоть в воду и продел их под мышками утопленника. Попытался было втащить его, тело показалось по пояс, но мужчина был слишком тяжелый, а девчонка позади слишком легонькая, чтобы служить противовесом. Он почувствовал, что его тянет в море, вот лицо уже почти коснулось воды, голова поравнялась с головой покойника. Волны бились о борт, но сейчас от них было мало проку. Он пыхтел, в горле пересохло, девчонка держала его — и он снова поразился ее силе. Выпустив труп — театральное «плюх!» и мгновенная вялость, сопутствующая неудаче, — он тут же полетел назад в лодку, угодил затылком в девичий живот — ее тоже отбросило на дно, — ощутил лобковую кость, камнем проступающую сквозь юбки и габардиновое пальтишко, и остался лежать, глядя в небо, в аккурат под луной, золотой, огромной и такой близкой, что глаз различал на ней тени рельефа, горы, озера, пустыни.

Мертвец снова поплыл. Лови его, крикнула девчонка. Она свесилась за борт и начала подгребать рукой. Когда до утопленника оставалось совсем немного, она встала в рост и приказала мальчишке обойти его, чтобы они могли втащить тело сзади. Затем сорвала шляпку, расстегнула пальто, распустила на юбке шнуровку — белая блузка еще не успела запачкаться, белела напруженная шея, гладкое горло, грудь в вырезе, белела полоска кожи над чулками — и, как была, в ботинках, ринулась за борт. В черных водах вскипела пенная яма, яростно взметнулись и обрушились брызги. Финбарр даже не вскрикнул. Послушно ухватив весла, он на полном ходу обошел мертвеца и развернул лодку так, чтобы тот оказался головой к корме. Девчонка с воем вынырнула из воды, подплыла к утопленнику и в три гребка подтащила его к лодке. Она толкала, Финбарр тянул, и вскоре мертвец скатился в лодку. Ну что, завопила она, поймали как миленького! Ее головка, показавшаяся в лужице лунного света, там и сям разлитого по морю, прелестна — кожа сияет перламутром, глаза зеркально отблескивают, мокрые, заглаженные назад волосы облепили голову, подчеркивая чудное строение черепа, настоящая ночная птица, залюбуешься. Финбарр глаз с нее не сводил. По лицу, как дождь по стеклу, сбегали мелкие капельки, висли бусинами на ресницах, бровях, на кончике носа, над верхней губой. Она вдруг прыснула, и ее смех оросил разлитую за бортом ночь. Финбарр в жизни не видел ничего живее этой головки. Ты доволен? Поймали-таки! Он протянул ей руки, чтобы помочь взобраться. Такая невеличка — он поднял ее одним махом, поставил на сиденье и тотчас подал ей изрядно подмокшее пальтишко. Девчонка хватала ртом воздух и отплевывалась, ее колотил озноб, отвернись, скомандовала она, и парень повернулся к черному берегу, где дрожали чахлые огоньки Квинстауна. За спиной слышалось тяжелое дыхание, он знал, что она раздевается — с трудом, долго выпрастываясь из липкой одежды, то и дело задевая труп, бесцеремонно брошенный лицом вниз. Голая по пояс, она достала из забрызганного чемодана сухую кофточку, натянула ее через голову, надела пальто и принялась выколачивать из ботинок воду, энергично постукивая ими о борт. Финбарр вглядывался в темнеющий вдали остров, в свою прежнюю жизнь, притаившуюся где-то там, и ему казалось, что он ничего не видит, что перед ним лежит незнакомая, чужая земля. Он уехал далеко-далеко. Все, поворачивайся. Девчонка уже сидела на своем месте и глаза ее, точно индикаторы кругового обзора, неутомимо обследовали морскую гладь. На лице и на шее проступили багровые пятна, похожие на кровоподтеки, а губы стали темные, точно нарисованные сепией, на манер актрисы немого кино. И напрасно она вся сжалась в тени — маленький сыч, подстерегающий добычу, — он чувствовал ее силу.