Чтение онлайн

А хорошо бы было собраться этак лет через десять. Интересно, что случится с ним за эти десять лет? Где он будет строить новые дома? Может, станет бригадиром или инженером? Айснер наверняка станет начальником смены, а то и секретарем парткома на своем сталелитейном заводе, а Фрейер полковником или начальником политотдела в их прежней дивизии. А майор Пульмейер? Неужели же он и через десять лет по-прежнему будет командиром роты?

Но впереди еще целых семь месяцев службы, а за это время многое может произойти. Прежде всего изменится он сам. Однако жить так, как он жил до призыва в армию, он уже не сможет. Не сможет жить одним днем, измеряя время сеансами кино, посещениями дискотеки, знакомством то с одной, то с другой девушкой, застольем до начала смены. Все это осталось в той, прежней жизни.

Неожиданно Литош услышал звуки губной гармошки. Посмотрев на Фихтнера, он увидел, как тот стукнул инструментом по ноге и снова приложил его к губам. Наигрывая какую-то незатейливую мелодию, солдат закрывал глаза, и тогда можно было заметить, какие у него густые и длинные, как у девушки, ресницы.

Фихтнер заиграл песенку «У колодца», а Литош начал подпевать ему и вдруг обнаружил, что даже слова помнит.

В школе, когда учитель пения заставлял его петь вместе со всеми, Литош обычно упрямился и в лучшем случае только делал вид, что поет, за что в графе «пение» у него довольно часто появлялась оценка «плохо». Девчонки, глядя на него, едва сдерживались, чтобы не рассмеяться, отворачивались к окошку. Но пели они по-настоящему. А из мальчишек серьезно к пению относился только один мальчуган, тихий и прилежный, которого они считали жалким ничтожеством. Позже он перешел в музыкальную школу и сейчас наверняка учится где-нибудь в консерватории.

Учителем пения у них тогда был молодой человек, носивший для солидности бородку. Помимо преподавания в школе он был ударником в небольшом оркестре. Только по этой причине большинство учеников признали его и сносно вели себя на уроках. А пение народных песен они считали и вовсе несолидным занятием — пусть их разучивают малыши в детском саду. Учитель молча выставлял Литошу и другим ученикам за пение оценку «плохо» в классный журнал, переправляя ее со временем на «удовлетворительно» и «хорошо», но только тем ученикам, которые доказывали ему, что они прилежно выучили теорию и историю музыки. И вот теперь оказалось, что, несмотря на давнишнее отвращение к пению, кое-какие мелодии и даже слова некоторых песен в памяти Литоша сохранились.

Фихтнер играл так тихо и чисто, что можно было подумать, будто он играет на флейте.

— Хорошо играешь, — похвалил его Литош. — На самом деле хорошо, Улли.

— Я знаю еще одну очень красивую песенку, — отозвался Фихтнер.

— Можно подумать, что ты знаешь все песни.

— Многие знаю, — поправил Литоша Фихтнер. — Многие, но далеко не все. А вот эта песня интернациональная.

— Интернациональная? — удивился ефрейтор с соседнего бронетранспортера.

— Да, потому что ее знают во всем мире, — объяснил Ульрих.

Говорил он тихо, не спеша. И если смотреть на него сверху, то можно было подумать, что он все еще сидит с закрытыми глазами.

— Везде есть колодцы, липы, и везде есть люди, которые тоскуют по своей родине. Такую песню можно петь в любой стране, и люди поймут ее и будут внимательно слушать.

— А ты уже пробовал? — поинтересовался Литош.

— К сожалению, нет.

— Ты еще молод, Улли, у тебя все впереди.

Фихтнер молча спрятал губную гармошку в боковой карман и, достав перочинный нож, опять начал вырезать палку.

Послышался рев вертолетных двигателей. Немного поработав, они смолкли. И снова стало тихо, но ненадолго. Где-то негромко зарокотал мотор, однако звук этот был настолько неясным, что нельзя было определить даже направления, откуда он доносился. Постепенно шум мотора нарастал, и теперь уже можно было определить направление, откуда ехала машина. Она двигалась со стороны известкового карьера, который начинался на противоположной стороне просеки и тянулся вдоль склона холма. Слева карьер вплотную примыкал к молодому, высотой в человеческий рост, сосновому питомнику.

Прислушавшись, Литош без особого труда определил, что это не военная машина, а какая-то чужая, возможно принадлежащая лесничеству.

Литош взял в бронетранспортере бинокль лейтенанта Анерта и, приложив его к глазам, начал осматривать местность. Через несколько минут он заметил перед молодым лесопитомником сначала крышу машины, а затем и кузов ее до нижнего уровня дверцы и крыльев. Машина была выкрашена в зеленый цвет и почти сливалась с деревьями. Она немного походила на микроавтобус, только поприземистее. Шины у нее имели четкий рисунок.

Пока Литош разглядывал машину, она достигла вершины холма и начала медленно съезжать по склону сбоку от питомника по направлению к просеке. Литош задержал бинокль на номерном знаке, на котором отчетливо проступало изображение звездно-полосатого флага. Литош опустил бинокль и почувствовал, как мгновенно вспотели у него руки. Он бессознательно вытер их о брюки. За дальнейшим продвижением машины можно было следить невооруженным глазом.

Бронетранспортеры Литоша и его соседа справа были замаскированы на опушке леса, а остальные машины укрыты за ними, в глубине леса. Исходя из этого Литош полагал, что, кроме него, незнакомую машину никто не видит, а следовательно, все могут спокойно оставаться на своих местах.

— К нам гости пожаловали! Янки! — крикнул он соседу справа, ефрейтору. — Смотри в оба. Если они поедут в нашу сторону, заезжай им в хвост да мне крикни, чтобы я знал.

Ефрейтор скрылся в машине и захлопнул за собой люк. Фихтнер встал со своего места и направился было к просеке.

— Сядь на место и не шевелись! — прикрикнул на него Литош, не спуская глаз с американской машины.

В Берлине ему не раз приходилось встречать английские, французские и американские машины, а с тех пор как он надел военную форму, его неоднократно просвещали относительно того, чем занимаются западные военные миссии на территории ГДР. Их сотрудники частенько наведываются в такие районы, куда въезд запрещен, неожиданно появляются в районе учений и маневров, особенно если там происходит что-нибудь интересное. Когда же их задерживают, они не покидают своих машин — а просидеть там они могут довольно длительное время, поскольку имеют в запасе достаточно еды и питья. С военнослужащими Национальной народной армии они, как правило, ни в какие переговоры не вступают и терпеливо дожидаются прибытия на место их задержания офицеров Советской Армии.

Тем временем американская машина проехала еще метров двадцать. Ее передние колеса без особого труда преодолели кювет и выехали на край просеки, а спустя несколько секунд на дороге оказались и задние колеса.

Литош быстро уселся за баранку. Запустив мотор, он мгновенно выехал на просеку, но тут же резко затормозил. Он закрыл глаза, ожидая удара об американскую машину, но его, к счастью, не последовало. Краем глаза он увидел, как сосед-ефрейтор подпер американцев сзади, отрезав им путь к отступлению.

В тот же миг моторы стихли, установилась полная тишина. Литош откинул люк и собирался было вылезти, но, словно передумав, скрылся в бронетранспортере, однако вскоре появился снова, уже с автоматом в руке. Затем он как ни в чем не бывало спрыгнул на землю.

В американской машине сидели двое мужчин. Водитель все еще сжимал баранку, откинувшись на спинку сиденья. Его спутник подался немного вперед и уперся руками в приборную доску. Оба не шевелились и напряженно смотрели прямо перед собой, будто все еще ожидали столкновения. Двигались только их челюсти — они энергично жевали резинку. От бронетранспортера Литоша американскую машину отделяли считанные сантиметры, а ефрейтор сзади так подпер американцев своим бронетранспортером, что между ним и задним бампером машины можно было просунуть только большой палец.