Чтение онлайн

К тому же в молодой Республике стали возникать неизбежные конфликты относительно власти. Насколько свободными были отдельные провинции внутри нидерландского единства? Где фактически находился центр власти? У влиятельных Штатов Голландии, или у Генеральных штатов, или у общего собрания представителей всех провинций? Или в самом могущественном городе Амстердаме? Эта неопределенность вела к ситуации, напоминавшей обстановку в США во время Гражданской войны.

Нидерландцы до сегодняшнего дня являются мастерами ослаблять остроту политических и социальных конфликтов, превращая их в религиозные разногласия. Вот и та запутанная политическая ситуация в конце концов была переведена на язык теологических споров. В Лейденском университете возник бурный диспут между профессорами-кальвинистами Арминием и Гомаром о так называемом предопределении: оказывает ли жизненный путь человека влияние на то, где будет его место после смерти — на небе или в аду? «Несгибаемые» ортодоксальные «гомаристы» давали на этот вопрос отрицательный ответ: Бог все предопределил заранее. Более умеренные «арминиане» считали, что и сам человек может влить на свою судьбу. Дискуссия разгоралась, как пожар, во всех общинах пасторы становились на чью-либо сторону, и наконец благочестивая страна вновь была охвачена волнением. Споры о многообразии, толерантности и дальнейшем пути развития снова выплеснулись наружу, как кипяток из чайника. Что есть истинная вера? И еще круче: существует ли вообще истинная вера?

Вопрос получил политическую окраску, когда умеренные пасторы в своей петиции — «Ремонстрации», — направленной Штатам Голландии, призвали к большей гибкости и толерантности. Ортодоксальные пасторы в «контрремонстрации» потребовали неукоснительно следовать единственному, по их мнению, верному учению. Штаты Голландии под руководством ван Олденбарневелта сделали выбор в пользу толерантности. Статхаудер Мауриц после долгих колебаний выбрал противоположную точку зрения, открыто посетив летом 1617 году в Гааге богослужение контрремонстрантов. Реакция Штатов Голландии была исключительно резкой: было заявлено, что каждая провинция считает себя в праве самостоятельно решать политические и религиозные вопросы. В результате всего этого два выдающихся и наиболее успешных лидера Республики оказались по разные стороны баррикад.

Конфликт разрастался, в некоторых городах была создана милиция, чтобы противостоять Маурицу, и в конце концов Генеральные штаты решили созвать национальный синод, чтобы урегулировать вопрос. Этот синод, проходивший в Дордрехте, после двух месяцев заседаний, в январе 1619 года, изгнал из собрания умеренных ремонстрантов, составил символ веры в строго кальвинистском духе — нам еще вдалбливали его в школе — и принял решение о новом переводе Библии на народный язык, чтобы иметь самый чистый источник веры. Этот «перевод Генеральных штатов», получивший в некоторых кругах почти сакральное значение, сыграл позднее важную роль в формировании единого нидерландского языка. Впрочем, свобода совести признавалась. Впоследствии контрремонстранты сцепились уже между собой: «Начинается ли предопределение Божие до того, как Ева вкусила от яблока, или только после того?»

Последовала и человеческая драма. Престарелый Великий пенсионарий Йохан ван Олденбарневелт был арестован, судим за государственную измену и осужден на смертную казнь. На следующий же день, 12 мая 1619 года, он был обезглавлен на площади Бин-ненхоф в Гааге. Это было не что иное, как переворот, ибо Мауриц, низвергая Великого пенсионария, хотел установить единоличную власть. Мауриц до последнего надеялся, что ван Олденбарневелт будет просить о помиловании, но его старый союзник и советник от этого отказался.

Опираясь на трость — в нидерландских коллекциях находятся не менее четырех «подлинных» экземпляров, — Олденбарневелт взошел на эшафот. Его последние, обращенные к слуге слова были словами опытного, рассудительного управляющего, который ставит точку в конце скучного документа: «Покороче, покороче».

«Прекрасная белокурая девушка проезжает мимо на старом велосипеде, подъем на мост довольно крутой, и ей приходится сильнее нажимать на педали, — отметил венгерский писатель Дьёрдь Конрад летом 1999 года, сидя в открытом амстердамском кафе. — Полногрудая крепкая женщина невозмутимо катит мимо. С ней ее близнецы, один ребенок сидит на велосипеде спереди, а другой сзади. Девочка лет десяти стоит на багажнике велосипеда, держась за плечи отца; теперь она выше его, она приплясывает и складывает из пальцев букву V».

То, что нидерландцы поголовно ездят на велосипедах, связано с географией страны и города: ровные дороги, узкие улицы, почти полное отсутствие крутых подъемов и холмов. Но Конрад обнаруживает за подобным пристрастием определенную философию. «Это полезно для здоровья, дешево, не загрязняет окружающую среду. Все транспортные средства равноценны, кстати, и люди тоже. Здесь можно переходить на красный свет, к “правилам преимущества” относятся гибко, и никому не приходит в голову нестись по улице как сумасшедший. Не обязательно всегда придерживаться общепринятых правил, достаточно взаимопонимания, пока участники дорожного движения сохраняют довольно благоразумия, чтобы обращать внимание друг на друга».

То, что здесь наблюдал Конрад, — я специально пишу в прошедшем времени, так как этот феномен постепенно исчезает, — было классическим нидерландским отношением к законам и правилам, которое определяется словом gedoge (терпимость, вплоть до попустительства). Это гибкая система неписаных правил, основанная на понятиях «давать» и «брать», используемая согражданами между собой, но характерная также для отношений между гражданином и государством, система, существование которой возможно при условии признания всеми лежащих глубже ценностей. Она может действовать только в обществе, где есть полное согласие — часто даже несформулированное — по поводу этой системы ценности и, кроме того, где каждого можно в разумной мере призвать к ответу за возможные нарушения. Другими словами: в стране достаточно закрытых провинциальных городов.

Нидерландское уголовное право признает терпимость к нарушениям правил в форме так называемого принципа целесообразности: государство имеет право преследовать нарушение закона, но, в противоположность многим другим странам, не обязано это делать, особенно если средство преследования сочтут хуже преступления, — например, по отношению к проституции или употреблению легких наркотиков. Такой подход не связан с кроткими настроениями 60-х годов XX века, его корни надо искать в XVI столетии. Тогдашнее городское уложение требовало, например, чтобы содержательниц борделей «живыми закапывали в землю», но на практике на некоторых улицах подобные заведения спокойно разрешались. А тот, кого ловили в других местах, обычно просто платил судебному приставу фиксированную сумму. Такая же практика существовала по отношению к нарушениям некоторых правил в сфере религии.

Нравы были в известной мере свободными, и в этом страна напоминала форпост Скандинавии. За два столетия до Конрада скандально известный венецианский волокита Джакомо Казанова уже восхищался спокойной независимостью, с какой амстердамские женщины шествовали по улицам. Утратив дар речи, он сидел в карете наедине с красавицей Эстер Хоофт, дочерью одного из отцов города, и девушка подарила ему целомудренный поцелуй в губы. Она поступила бы так и в присутствии отца, смеялась красавица. Люди были трезвыми и практичными, и в области права торговый дух тоже главенствовал над догматизмом. Коллегу купца не спешили заковывать в железы, будь он хоть «язычник», хоть «мусульманин».

В своем «террасном» социологическом исследовании нидерландских велосипедистов Конрад указал на еще один нидерландский феномен: укоренившуюся тягу к равенству, которое рассматривают не только как добродетель, но и как долг. К тем же, кто пытается всех очаровать, относятся с недоверием. Нормой является здоровая критика, а не почитание. «Высоким деревьям достается много ветра», — говорят нидерландцы, а здесь часто и сильно дует.

Приезжим всегда бросается в глаза, сколько энергии нидерландцы отдают своим домам, с какой заботой и гордостью ухаживают за своими маленькими бюргерскими крепостями. В архитектурном облике редко встречаются намеки на дворянские замки и поместья. В Нидерландах всегда существовал двор, даже при статхаудерах во времена Республики, но придворные не определяли стандарты жизни, не говоря уже о том, чтобы напыщенное дворянство диктовало норму в культуре, архитектуре и кулинарии.