Чтение онлайн

С тем лее единодушием, с каким создавали социальную систему, теперь принялись ее санировать. Размеры пособий уменьшались, требования к претендентам на них становились все строже. Правда, на верхних этажах бизнеса уже не принимали участия в игре, и это не в последнюю очередь относилось также к приватизированным к тому времени социальным учреждениям, корпорациям жилищного строительства и другим составным частям общественного сектора. На управленческом уровне стало обычным делом повышать свое жалованье до таких огромных сумм, которые не могли находиться ни в каком соотношении с реальными достижениями. Внутри элиты возникла новая, вороватая каста, образ действий которой напоминал о безобразиях городских регентов XVIII века.

Социальное доверие, традиционное связующее средство нидерландского общества, при котором был возможен лозунг 50-х годов «Затянуть ремни!» и даже такие компромиссы, как «Соглашение Вассенаара», трещало по швам. Общественное мнение искало и находило необходимых козлов отпущения: «дармоедов» и «растратчиков», иностранцев и вообще сограждан, получающих пособия. Два известных телевизионных юмориста, прикинувшись представителями гаагского преступного мира, основали шутовскую Антипартию («партия для всех нидерландцев, которые больше не выносят Нидерландов») под такими лозунгами, как «Долой дебаты — все богаты!» и «Все вместе за наше собственное!». Но им пришлось спешно свернуть программу, когда они заметили, что их плоский популизм, задумывавшийся как насмешка над демагогией некоторых реально существующих партий, вдруг с пугающей быстротой стал популярен.

Мечты о Нидерландах в роли страны образцовой морали, способной указывать путь другим, вдребезги разбились в этот период о европейские реалии. Проект договора для основания в значительной мере федералистского Европейского союза, разработанный под председательством Нидерландов, 30 сентября 1991 года был отвергнут почти всеми другими государствами — членами ЕС. Проект пришлось переделать, от большинства высоких целей отказаться, чтобы 7 февраля 1992 года мог быть наконец подписан сильно ужатый Маастрихтский договор.

Международный престиж: Нидерландов особенно пострадал в связи с событиями в Боснии в июле 1995 года, когда в мусульманском анклаве Сребреница было убито почти 8 тысяч боснийских граждан. Снова идеализм и самодовольство нидерландцев столкнулись с суровой действительностью за пределами их собственного маленького мира, на этот раз с кровавыми последствиями. Нидерландские военнослужащие подразделения «голубых касок» должны были обеспечить безопасность 40 тысяч жителей в зоне защиты. Но их контингент численностью 600 человек — только часть боевого подразделения — был слишком мал для такого задания (он не располагал тяжелым вооружением; кроме того, сначала отсутствовала запрошенная поддержка с воздуха, а затем, после первой атаки бомбардировщиков на сербские танки, она была быстро прекращена, чтобы не поставить в опасное положение солдат «голубых касок», взятых сербами в заложники). Когда сербы захватили город, нидерландцам оставалось только бессильно наблюдать, как мужчин и юношей постарше разлучают с женами и детьми. Позже выяснилось, что почти все вывезенные мужчины-боснийцы подверглись уничтожению в прилегающих горах.

В то время как сербы готовили бойню, неумелый командир нидерландского батальона перед сербскими камерами чокался с генералом Радко Младичем. Спустя десять дней после трагедии он назвал генерала «профессионалом, который хорошо знает свое дело». Под заголовками типа «Тост за свободу» нидерландские газеты публиковали фотографии весело танцующих «миротворцев», которых сербы пригласили на прощальную вечеринку. Только семь лет спустя закончилось официальное расследование в Нидерландах. После опубликования его результатов тогдашний кабинет Кока ушел в отставку.

Грозящий палец вдовы Пеле еще долго оставался поднятым. Когда в 1993 году в Золингене [18] в результате поджога правыми экстремистами дома, заселенного турецкими иммигрантами, погибли две женщины и три девочки, радиостанция Хилферсюма организовала акцию протеста: более миллиона нидерландцев послали открытки с подписью «Я взбешен» федеральному канцлеру Колю. А в 2000 году многие высказывали осуждение королеве Беатрикс, которая провела зимний отпуск в Австрии Йорга Хайдера [19] .

В 2004 году запылали мечети и в Нидерландах, а политика в отношении убежищ и иммиграции со стороны нидерландского правительства наверняка получила бы одобрение господина Хайдера.

«Была однажды страна, которая называла себя страной-поводырем. Сами люди, которые в ней жили, думали, что они показывают пример всему миру своей добродетельной жизнью, своим порядком и аккуратностью, своим богатством. Остальной мир тоже в это верил, иностранцы приезжали посмотреть, как эта страна со всем справляется, а затем появлялись восторженные или даже завистливые статьи. Но однажды попросил слова бойкий на язык человек, который объяснил, что страна-поводырь — это большой свинарник и что только тогда, когда он станет премьер-министром, можно будет навести настоящий порядок. Его убили. Затем почти треть населения проголосовала за его партию. Так к власти пришли люди, которых набрали в “Трехгрошовой опере”. Они также исчезли. Новая предводительница страны-поводыря проповедовала нормы и ценности. Впоследствии было больше проклятий, ругани, оскорблений, увечий, плевков и драк, чем за все время после иконоборчества. “Это наше право!” — кричали поводыри, убежденные в том, что именно сейчас они действительно сражаются за свободу…»

Так начинается притча, которой в июне 2006 года патриарх нидерландской журналистики Хенк Хофланд описал ситуацию, сложившуюся в стране. Он рассказывает далее, как в этом хаосе объявилась некая дама из Африки, которая вместе с известным борцом за свободу сделала фильм, призванный помочь мусульманским женщинам освободиться от угнетения. «Мы не знаем, насколько помогло это тем женщинам» и как был убит режиссер. «Снова последовал год большой неразберихи, а потом дама была вынуждена покинуть страну-поводыря, потому что четырнадцать лет назад, прибыв из Африки, она смошенничала. Снова неразбериха. Жители страны-поводыря полностью воспользовались своей свободой, чтобы еще больше ругаться, проклинать, оскорблять, уязвлять, плеваться и драться». Наконец, по старинному обычаю поводырей было найдено решение проблемы ярости обитателей ночлежек, но радетельница за свободу уже решила продолжить свою миссию в Америке. Ее сторонники осиротели.

Если продолжить притчу Хофланда, то понемногу все успокаивалось в стране-поводыре. Но тут другой борец за свободу, на сей раз из Лимбурга, сделал новый фильм, разоблачающий нетерпимость ислама, — его партия, по опросам, могла бы на ближайших выборах во Вторую палату получить 12 мест, как и «Зеленые левые». Снова во имя Просвещения и свободы слова вволю плевались, язвили и оскорбляли. Бойкая брабантская матрона, которая когда-то, будучи министром иммиграции и интеграции, хотела лишить африканскую даму гражданства в стране-поводыре, доросла между тем до разряда новой национальной героини. «Гордость за страну-поводыря» — называлась ее новая партия, уверенно претендовавшая, по опросам, по меньшей мере, на 20–25 мест — значительно больше, чем, по тем же опросам, могли бы иметь социал-демократы.

А центристское правительство, состоявшее из христианских демократов, социал-демократов и ортодоксальных кальвинистов, преимущественно солидных мужчин и женщин, под руководством чопорного зеландца со страхом и беспокойством ждали новых выборов.

Шесть лет нидерландской истории. То, что эпоха обеспечиваемого «колоннами» социального мира окончательно ушла в прошлое, со всей ясностью обнаружилось только на рубеже веков. Между 1994 и 2004 годами Нидерланды переживали относительно спокойный и благополучный период под правлением «большой» коалиции из социал-демократов, праволиберальной Народной партии за свободу и демократию и леволиберальной «Демократы 66». Оглядываясь назад, можно сказать, что это было затишье перед бурей. Едва ли когда-нибудь профили различных партий были такими неясными, как перед выборами в 2002 году. Избиратели, голосовавшие за левых и решившие проконсультироваться в Интернете с «Пульсом голосования», к своему удивлению, обнаружили, что по своим взглядам на общественно-политические проблемы и по взглядам на защиту окружающей среды они близки ортодоксальным кальвинистам из Христианского союза. В этом факте отразилось размывание границ, а также то, что у этих столь противоположных общественных групп было что-то общее; для обеих этические вопросы занимали приоритетное место.

Между тем на сцене появился новый политический герой — Пим Фортёйн, который апеллировал к националистическим чувствам и потребности в социальной справедливости и морали, предлагая своим избирателям коктейль из отчасти устаревших социал-демократических представлений и крайне провокационных правых взглядов, прежде всего на ислам и иммиграцию. Весьма неоднозначная фигура, не в последнюю очередь из-за своего нарциссизма и гедонистического образа жизни. Несмотря на негативное отношение к иммиграции, Фортёйн был большим любителем марокканских мальчиков — чего совершенно не скрывал. Смог бы он исполнять обязанности премьера хотя бы квартал — более чем сомнительно. Но все это ничего не меняло в том факте, что во взбаламученной стране тысячи узнавали в этом отщепенце своего. Он мобилизовал потенциал избирателей, который всегда игнорировали леворадикальные, леволиберальные и социал-демократические интеллектуалы, да и христианские демократы и праволиберальные политики старались его не замечать. Это был потенциал маленьких людей — ворчливых шоферов такси, обнищавших стариков, домохозяек, которые мучились в неблагополучных районах, — 20–30 процентов нидерландцев, которых можно было бы охарактеризовать как реакционных, разочарованных, брошенных на произвол судьбы.