Никакого Рюрика не было?! Удар Сокола
Шрифт:
[Возражение Ломоносова]
47
В древних летописях, и особенно у Нестора, везде ясно отмечается о племенах, не употреблявших славянского языка, что они имеют свой собственный язык, а также если кто-нибудь, например, понимал язык печенегов. О варяжском же языке нигде не сообщается, чтобы он был совершенно отличным от славянского, но везде варяги и славяне считаются племенем одного колена.
[Ответ Миллера]
На 47-е
У Нестора и в прочих летописях, списанных с Нестора, мы читаем замечание о различии языка только относительно тех племен, которые платят дань Русскому государству. Среди них не было места для варягов; поэтому у первого летописца, согласно его же замыслу, не было никакой причины говорить о языке варягов. Печенеги беспокоили киевлян постоянными набегами. Поэтому имело большое значение для родины, если находился кто-нибудь, знакомый с языком варваров, кого можно было бы использовать в качестве лазутчика в тяжелое время. Итак, это был вопрос большого значения, о котором первый летописец не пожелал хранить молчание. А где что-либо подобное имело место с варягами? Правда, нигде не встречается упоминания о том, что язык варягов был совершенно отличен от славянского, но нет сообщения и о том, что это был тот же самый язык. Преп. Нестор не мог предвидеть, что по этому вопросу когда-нибудь возникнут споры. В его время всем было хорошо известно, на каком языке говорили варяги. Поэтому он счел излишним сделать какое-нибудь указание по этому поводу. Однако, где бы он ни упоминал о варягах, он тщательно отличал их от славян, так что из данной главы становится вполне ясным, что это были племена совершенно различные по своему происхождению и языку. В ответе на двадцать пятое возражение Попова я привел два места Нестора, не допускающие никакого возражения. Здесь, в качестве завершения, добавлю еще кое-что. Под годами 6367–6369 в Патриаршем списке летописи [35] имеются следующие слова: «В царствование греческих императоров Михаила и Василия, когда патриарший престол занимал Фотий, к варягам пришли послы от новгородцев, мерян и кривичей и сказали им: Земля наша велика и обильна! Поидите владети нами! Варяги же побоялись звериного обычая и нрава этого племени, и было избрано всего три брата, которые и прибыли с новгородскими послами». Отсюда ясно различие между нравами славян и варягов, что неизбежно влечет за собой заключение о различии происхождения этих племен. В этой же летописи под 6372 годом читаем так: «Новгородцы пали духом, говоря: – Мы отдали себя в рабство, мы будем терпеть много бед от Рюрика и от его потомков». Я не могу убедить себя в том, что они говорили бы так, если бы не считали варягов племенем, которое ничего общего с ними не имеет. Под 6388 и 6389 годами о занятии Киева Олегом говорится: «Были у них мужи, варяги и славяне; с этого времени прочие также приняли название руссов. Олег установил подати, которые должны были уплачиваться варягам славянами, мерянами, кривичами и со всей России». Под 6415 годом: «Намереваясь совершить военное нападение на греков, пользовался войском, набранным из варягов, славян, чуди». И таким образом Нестор везде тщательно различает варягов и славян, а это он делал – так только и можно думать – не с иной какой-нибудь целью, а лишь для того, чтобы указать и показать на примерах существовавшее между этими племенами различие [36] . Не только варягов, но и руссов он противопоставляет славянам. По поводу отхода Олега от Константинополя он говорит, что Олег приказал руссам сплести себе паруса из конских грив и хвостов, а славянам – из крапивных волокон, что они и выполнили по его повелению. Руссы в этом месте, очевидно, то же, что варяги: ведь у варягов, которые в течение нескольких поколений жили в России, название варяги постепенно вышло из употребления, и его заменило название руссы ; в последующие же времена варягами назывались только те, кто вновь прибывал из заморских стран, чтобы сражаться под русскими знаменами. Нестор, под 6485 годом: Владимир, опасаясь брата Ярополка, бежал за море к варягам; под 6488 годом: восстановленный варягами, он привел составленное из этого племени войско, с помощью которого победил сначала Рогвольда полоцкого, а затем также брата Ярополка. После занятия Киева варяги с такими словами обратились к Владимиру: «Это наш город. Мы его завоевали. Поэтому мы хотим, чтобы каждый горожанин выкупил у нас свою свободу за две гривны!» На это требование Владимир ответил так: «Подождите один месяц, пока не будет собрана дань». Не получив ничего по прошествии месяца, они сказали, что он поступает с ними коварно, и попросили только позволить им свободно уйти в Грецию. Владимир выбрал более выдающихся из варягов – людей, отличавшихся храбростью и умом, которым он поручил управлять городами. Прочих он отпустил к грекам. Однако он посоветовал императору остерегаться их, как бы они чего-нибудь не задумали против него: это можно предотвратить, рассеяв их по провинциям. Больше всего он просил о том, чтобы император не разрешал никому из них возвратиться в Россию. Вот здесь варяги – не подданные князя Владимира, не из тех, кто пришел с Рюриком, а новые пришельцы и свободные люди, повинующиеся за плату. Вот также – откуда появились варяги, или варанги, среди греков; сомневаюсь, чтобы у византийских писателей имелось более раннее упоминание [37] . Отсюда понятно, что Дитмар Мерзебургский и Эггегард Урагинский (см. Комм., том IV, стр. 292) не без основания сообщают, что в Киев стеклось население преимущественно из датчан. Понятно также, почему Нестор под 6558 годом, где он описывает военный поход Владимира младшего на Константинополь, различает руссов и варягов; ни о каких славянах упоминания нет. Следовательно, под названием руссы следует понимать племя, которое, возникнув от смешения варягов со славянами, в это время приобрело тот вид, который оно сохранило впоследствии, а именно – различие, существовавшее между предками, исчезло, и разные люди соединились под одним общим именем. Варяги же, участвовавшие в походах, опять-таки те наемные воины из датчан, норвежцев и шведов, которыми пользовался Ярослав в войне против брата Святополка, как нам сообщают и летопись Нестора, и сочинения северных писателей.
[Возражение Ломоносова]
55
Против стр. 13 диссертации, где слова: «Предки ваши, слушатели, благодаря славе своих храбрых деяний в древности назывались славянами» и т. д.; здесь очень ясно видны противоречащие друг другу вещи, именно – слава и изгнание, чему не может быть места в такого рода диссертации.
[Ответ Миллера]
На 55-е
Не знаю, какого рода представление об историческом писателе и об исторических рассуждениях составил себе Ломоносов, если он делает мне такие возражения, каких я, пожалуй, вообще ни от кого не слыхал. Он хочет, чтобы писали только о том, что имеет отношение к славе. Не думает ли он, что от воли историка зависит писать, что ему захочется? Или он не знает, каково различие между исторической диссертацией и панегирической речью? [38] Откуда он почерпнул это правило, будто следует умалчивать о том, что не относится к славе? [39] Если бы он сказал, что следует воздерживаться от поношения и что писателю не следует писать ничего такого, что принесет бесчестие его народу у других народов, то это было бы не в полном соответствии с основным историческим законом, который предписан Цицероном (кн. II. Об ораторе, стр. 368, изд. Вербурга 8), однако по нынешним обстоятельствам вполне основательно. Это – мое последнее и высшее правило, и никаким способом нельзя доказать, что я его нарушил. Но ведь между славой и бесславием есть обширнейшее поле для истории, занимаемое большим количеством фактов и событий, которые могут происходить у какого-нибудь народа или рассказываться о нем. Сюда относятся – происхождение племен, по большей части довольно темное, начало государств – с малого, дикие нравы предков, несчастные войны, притеснения от соседей, пороки отдельных лиц, иногда довольно гибельные для государства, общественные бедствия и многое другое, что, по мнению историков, не имеет отношения ни к славе, ни к бесславию; об этом всем нельзя умолчать в истинном историческом повествовании, и мы читаем подобные пространные рассказы у всех известных историков о тех народах, к которым они сами принадлежали. Кто в этом сомневается, пусть прочитает из греков – Фукидида, из римлян – Ливия, из итальянцев – Муратори, из испанцев – Мариану, из французов – де Ту, из англичан – Бурнета, из немцев – Маскова, из датчан – Гунтфельда, из шведов – Далина. Пусть он посмотрит, только ли они превозносят похвалами своих и не перечисляют ли они тщательно различные случаи и столько превратностей, которые, как кажется на первый взгляд, преграждают доступ к большему благоденствию, но в действительности открывают его. Пусть он обратит внимание на то, какова сила правды у тех, кто к ней стремится в такой степени, что не может нигде обойти молчанием даже вещи, действительно позорные. Кто, если только он – не Ломоносов, или Крашенинников, или Попов, или Крекшин, может вменить мне в вину то, что я упомянул об изгнании славян с берегов Дуная? Сколько племен было побеждено и прогнано более сильными. Кто когда-либо слыхал хотя бы слово о том, что следует считать бесславием превратности войны, если они обернутся в несчастную сторону, и что их следует поэтому окутать покровом молчания? Если Ломоносов считает, что не подобает одновременно говорить о храбрых деяниях народа и об его изгнании, то у меня уже готова защита в ответе на второе возражение Крашенинникова [40] ; можно добавить следующее: что касается первого, то я дал истолкование названия, что касается второго, – то я хотел изложить историю славян с того периода времени, когда начинается летопись преподобного Нестора. Вот слова, вписанные сюда из Патриаршего списка летописи: « По разрушении столпа и по разделении язык прияша сынове Симовы восточные страны, а Хамовы сынове полуденные страны, Афетовы же прияша запад и полуночные страны. От тех же седмидесяти и двою язык бысть язык словенск от племени Афетова, нарицаемы норцы, еже суть словене. По мнозех же временех сели суть словене обапол Дунаю, где есть ныне Угорская земля и Болгарская … Волохом же нашедшим на дунайские словены и седшим им в них и насилующим им, словене ж пришедше … овии на Висле реце … Тако же и тии словене пришедше седоша по Днепру» и т. д.
[Возражение Ломоносова]
57
Хотя и правда, что славяне, теснимые римлянами, отступили от Дуная, однако об этом можно было бы сказать другими словами, например, так: славянское племя, побуждаемое любовью к свободе, отвергая римское иго, переселилось на север.
[Ответ Миллера]
На 57-е
В какой степени эти слова расходятся с моими – предоставляю судить другим. Мне кажется, что они выражают, по меньшей мере, то же или даже больше: если славяне возвратились в свое свободное состояние благодаря переселению, следовательно, раньше они были под властью римлян. Если они ушли от римского ига, то что же другое это значит, как не то, что они были порабощены? [41] Этого я нигде не говорил и не думаю, чтобы так было. Изгнание – это мое слово – можно сказать и о свободном племени.
[Возражение Ломоносова]
58
Новгородская летопись свидетельствует, что часть славян, вследствие тесноты их страны у Дуная, переселилась к Днепру, озеру Ильменю и т. д., что также хорошо согласуется с истиной. Ведь и ныне у Дуная живет много славян, как сербы, болгары и другие.
[Ответ Миллера]
На 58-е
Неверно, что в Новгородской летописи написано так, как хочет Ломоносов [42] . То, что имеется в первой части о происхождении славян, приведено мною в ответе на его девятое возражение. Вторая часть – в том, что касается этого периода времени, во всем согласуется с преподобным Нестором, из которого я заимствовал и самые слова: « По инозех же временех сели суть словене по Дунаеви, где есть ныне Угорская земля и Болгарская … Волохом же нашедшим на дунайские словены и седшим им в них и насилующим им, словене же пришедше седоша овии на Висле реце» и т. д. Если будет угодно сравнить это со словами преподобного Нестора, приведенными в ответе на 55-е возражение Ломоносова, то согласие тех и других станет совершенно ясным. Соображение об остатках славян в придунайских землях также не имеет никакого значения. Ведь из истории известно, что те, кто подчинился римскому игу, остались, а прочие выселились. Спорщик, придирающийся к словам, задал бы Ломоносову вопрос, где теперь живут болгары, о которых он упоминает?…
[Возражение Ломоносова]
68
…слушателям будет крайне тягостно слушать о том, как племя, носившее одинаковое с ними имя, подвергалось со стороны скандинавов убийствам и грабежам, как страна опустошалась огнем и мечом и была благополучно побеждаема победоносным оружием.
[Ответ Миллера]
На 68-е
Невежество некоторых слушателей никоим образом не может быть поставлено в упрек мне. Более разумные, читая это, сразу поймут, что речь идет не о нынешних русских, но об обитателях России, которые населяли эту землю до прихода русских и были покорены русскими, или варягами. О победоносном оружии, которым Россия была благополучно побеждаема, – в моей диссертации нет речи; если что-либо подобное встречается в русском переводе, то, я думаю, вина не падает на меня, иностранца, от чьего взора легко могут ускользнуть подобные ошибки переводчика [43] .
Приложение 2
Фрагмент доклада кандидата исторических наук В. И. Меркулова, прочитанного на заседании ученого совета Института российской истории РАН 6 октября 2005 года «Мекленбургская генеалогическая традиция о Древней Руси». В нем приводятся интересные параллели русских и германских дворянских фамилий. Цит. по: журнал «Золотой Лев», № 67–68, – издание русской консервативной мысли (www.zlev.ru).
<…>огромное количество северорусских фамилий, как дворянских, так и простых, связано с мекленбургской топонимикой: Бибовы, Бибиковы, (мекл. Bibow), Вельчины (мекл. Welzin), Глазовы (мекл. Glasow), Дашковы (мекл. Daschow), Дёмины (мекл. Demmin), Зуровы (мекл. Zurow), Карловы (мекл. Carlow), Карповы (мекл. Karpow), Кладовы (мекл. Kladow), Кобровы (мекл. Kobrow), Красовы (мекл. Krassow), Креховы (мекл. Kreckow), Лубковы (мекл. Lubkow), Луковы (мекл. Lukow), Мальцовы (мекл. Malzow), Масловы (мекл. Masslow), Мировы (мекл. Mirow), Перовы (мекл. Perow), Раковы (мекл. Rakow), Роговы (мекл. Roggow), Старковы (мекл. Starkow), Шутовы (мекл. Schutow) и другие.
Приложение 3
Чрезвычайно любопытная статья российского публициста-славянофила И. С. Аксакова (1823–1886), впервые опубликованная в 1867 году («Москва», № 64). Вне зависимости от точки зрения, которую защищает автор, статья является потрясающей иллюстрацией принципов государственного строительства России XIX века и наглядно демонстрирует неизменность этих принципов, как и идеологии «оппозиционной» борьбы за последние 150 лет. Замените слово «дворяне» на слово «элита», а «остзейский» на «кавказский» – и получится вполне современный «националистический» текст.
Два государственных типа:
народно-монархический
и аристократическо-монархический
По-видимому, газета «Весть» хлопочет больше всего о том, как бы покрепче сплотить Российское государство, и выдвигает вперед дворянство только как снаряд наиболее пригодный для этой работы; но в сущности забота у нее другая – это известно всякому, кто хоть изредка заглядывал в эту газету, – это высказывается даже в той самой передовой статье, в которой изложена ее теория объединения.
На общественное образование в Остзейском крае отпускается сравнительно большая сумма, чем на тот же предмет в русских губерниях, что, конечно, не совсем сообразно с интересами народности, которой по праву принадлежит господство. «Весть» в этом сознается, но тут же очень скоро и утешается: «дело не в том, что тратится больше, а в том, чтоб эти расходы способствовали развитию сочувствия к России чрез объединение руководителей иноплеменного меньшинства с руководителями русского большинства; дело в том, наконец, чтобы это руководительство не ускользнуло из рук русских дворян Остзейского края [44] и не попало в руки беспокойной части класса литератов (Literaten)» [45] .
Иными словами: пускай, при распределении пособий, окраина наделяется щедрее средоточия, лишь бы только отпускаемые суммы служили дворянству и поступали в его руки.
Итак, на первом плане вот что: из нашего служилого сословия, из Польской шляхты, из остзейского рыцарства, создать политическое сословие – аристократию, а там: перетянет ли центростремительная или центробежная сила, сплотится ли или, наоборот, расшатается государственный организм – это забота второстепенная.
На старых картах Московия изображалась как tabula rasa, перерезанная тремя реками, и кажется, что в том же виде, то есть как дикое поле, представляется она и теперь некоторым из ее руководителей; в ней можно кроить из цельного и разводить в ней что угодно, не церемонясь с ее историческими инстинктами. Иначе как бы, кажется, не догадаться, что наше служилое сословие, переименованное в дворянство, но сохранившее характер и свойства служилого, не имеет с родовою, политическою аристократиею ни одной общей черты; как бы не заметить, что тип большого русского барина нисколько не походит на французского grand seigneur, а русский англоман – самая резкая противоположность английскому лорду? Но, повторяем, в известных кружках такого рода соображения не имеют хода и на них уж давно припасен ответ: вы отняли у нас крепостное право, так вознаградите нас чем-нибудь; положим, аристократии у нас не было и нет, но почему бы не попробовать завести ее?
Пускай же Россия остается в стороне – обратимся к Европе. Ее свидетельства не уважить нельзя. Посмотрим, что там растет и крепнет, что убывает и хилеет и в какую сторону сила исторического развития влечет цивилизованный мир?
Во всей Европе когда-то стояли во главе обществ аристократии настоящие, самородные, живые продукты истории, а не законодательных прихотей. Что сталось с ними теперь? Во Франции и в Италии аристократия вымерла почти бесследно; в Австрии она разбилась на отдельные группы, по народностям, и исчезает в народностях; в Пруссии она с каждым днем теряет свое значение и киснет в желчном сознании устарелости своих притязаний; ее некогда спокойная гордость перераживается в обидчивую спесь – вернейший признак упадка.
В Англии, этой классической стране аристократизма, аристократия отступает, конечно, с достоинством, но все-таки отступает, перед стройным напором другой, ей уже неподвластной силы. Инициатива ускользнула из ее рук; она уже не ведет событий, а подчиняется им и покупает право на существование периодически повторяющимися уступками. Чтоб отсрочить свое неминуемое крушение, она в критические минуты предупреждает грозящие ей удары и сама налагает на себя руки, pour sauver les apparences. Такого рода услугу оказал ей Роберт Пиль в реформе экономической, и мы узнаем на днях, удастся ли графу Дерби сослужить ей такую же службу в реформе парламентской. Несомненно, что в этих мастерских маневрах ее высокий такт выказывается не менее осязательно, чем в прежних ее завоеваниях; но, как бы то ни было, предсказание 22-летнего Вильяма Питта сбывается. В 1787 году, на вечере в Версале, кто-то из чинов французского двора спросил у него: «Которая из составных частей английской конституции прежде всех обветшает и пошатнется?» – «Камера лордов», – ответил не задумываясь будущий первый министр, тот самый, которому суждено было поднять английскую аристократию на степень беспримерного могущества.
Везде одно явление: старые аристократии вымерли или вымирают, а новых не зарождается. И это вовсе не значит, чтоб историческая производительность Западной Европы иссякла; ибо возникают же партии, секты, школы и ассоциации всякого рода. Это значит только, что творческая сила истории, так же как и творчество физической природы, имеет свои периоды. Есть целые порядки органических формаций, так сказать, отслуживших миру, которых природа уже не повторяет и о которых мы знаем только по их уцелевшим составам. К разряду таких же брошенных историею организмов принадлежит и аристократия. Форма, в которую она когда-то отливалась, разбита навеки, и ее нет нигде, нет даже в редакции «Вести».
В обществах образуются новые группы, на основании тождества экономических интересов, а в области государственной Европа постепенно перестраивается на основании племенного начала. Народность – вот та новая, с одной стороны, разлагающая, с другой, объединяющая сила, которая теперь пробивается сквозь прежние формации, созданные завоеваниями, династическими союзами, теориею европейского равновесия и другими более или менее искусственными комбинациями. Эта сила растет повсеместно, и ей очевидно принадлежит будущность.
Первым торжеством народного начала было освобождение греков, давно начатое и доныне недовершенное; потом, на наших глазах, собрались итальянцы; в настоящую минуту заканчивается объединение немцев и уже начинают скликаться на Балканском полуострове славянские племена.
Понятно, что пробуждение народностей, как и всякое мировое движение, рядом с явлениями исторически законными и плодотворными для развития человечества, может вызывать и неосуществимые притязания, основанные на одних воспоминаниях, но не находящие себе оправдания в действительности; понятно также, что это движение, именно потому, что кроме одной газеты «Весть» мнение всей Европы признало в нем современную силу, обращается иногда в орудие политических интриг и из-под ловких, но не совсем разборчивых на средства рук выходит в карикатурной форме поголовной подачи голосов (suffrage universel). Смущаться этим нечего; все это не более как волдыри или нечистая пена на поверхности неудержимого потока.
Понятно и то, что не все современные политики относятся одинаково к началу народности. «Это первая сила нашего времени, – говорит Наполеон III, – и потому Франция должна захватить ее в орудие своей политики». – «Это сила, – возражает ему Тьер, – но не надобно вызывать ее, ибо как орудие, она сильнее в руках России, чем Франции». Последнего заключения мы не имеем причины оспаривать; впрочем, кто в этом случае прав и кто не прав, этого вопроса мы не касаемся и хотим только заявить, что при всей противоположности их воззрений и Тьер и Наполеон согласны в признании факта. Мы могли бы причислить к ним и графа Бисмарка.
Но нигде так наглядно и разительно не обнаружилась непобедимая сила народного начала, как именно в той державе, которая, по роковой необходимости, должна была бороться с ним на жизнь и смерть, вела эту борьбу последовательнее и толковее, чем кто-либо, и потратила на нее разнообразнейшие средства, какими только могла ей подслужиться ее неистощимая, политическая находчивость.
Нужно ли называть Австрию? Сложившись из множества осколков не только разнохарактерных, но враждебных между собою племен, она не то что не захотела, а не могла ни построиться в федеративное государство, ни дать решительного преобладания какой-либо одной народности над другими. Говоря языком «Вести», у нее не было ядра довольно плотного и крупного. Не свободный выбор, а неволя заставляли ее, для поддержания искусственного единства, изобретать и создавать искусственные, безнародные силы: имперскую армию, имперскую бюрократию и, наконец, расширенный государственный совет (verstarkter Reichsrath). Это была ее последняя серьезная попытка.
Предполагалось, что если отвлечь от каждого из племен, населяющих Австрию, небольшую группу людей действительно передовых (не только по знатности рода, но также по богатству и по личным дарованиям) и если из всех таким образом завербованных единиц составить одно сословие, или один собор, то заманчивость коллективного первенства и общность сословных интересов объединит их; что, по крайней мере, в этой отборной дружине местные традиции позабудутся, резкие народные типы сгладятся и, со временем, разноплеменный и пестрый собор сольется в безнародную аристократию. Словом, говоря языком «Вести», предполагалось, что звание австрийского аристократа послужит нравственною связью между разноплеменными и разноверными подданными государства. Само собою разумеется, что, задумав обессилить центробежные стремления племен, населяющих империю, нейтрализациею их руководителей, государственные люди Австрии не только понимали необходимость, но и не скрывали своей готовности поделиться с этими вожаками правительственною властью и даровать им права политические. Не знаем, как об этом думают в тех сферах, откуда «Весть» получает свои вдохновения, но, по нашим понятиям, одно без другого немыслимо, и если уж подкупать на отречение от национальных стремлений, то скупиться нечего. И все-таки эта хитро задуманная попытка не спасла единства. Не было, конечно, недостатка ни в ловкости со стороны австрийских министров, ни даже – что гораздо важнее в старых аристократических традициях, с которыми новое учреждение, по-видимому, могло бы связаться, и однако, даже при этих далеко не везде встречающихся условиях, искусно сплетенная сеть порвалась и вырвавшиеся из-под нее центробежные силы потрясли все основы здания.
Разноплеменное государство, стянутое и свинченное безнародною аристократиею, не удалось даже там, где роковая необходимость его оправдывала, а возможность поддерживать внутреннее равновесие коалициями слабейших племен против сильнейших, по-видимому, подавала надежду на поддержание этой политической формы: значит, она осуждена окончательно.
К содействию какой же силы обратимся мы для завершения государственного объединения России? Обратимся ли мы к той, которая на наших глазах растет и крепнет, или к той, которая повсеместно хилеет и вымирает?.. Перед нами два государственных типа: народно-монархический и аристократическо-монархический.
На первый указывают нам наша история, весь политический склад России, все современное движение Европы.
Второй рекомендует нам газета «Весть». Это ее идеал. Может быть, он и хорош сам по себе и без отношения к нам, только – это не завтрашняя Россия, а вчерашняя Австрия.
Примечания
1 Классен Е. И. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и славяно-руссов до рюриковского времени в особенности с легким очерком истории руссов до Рождества Христова. – М., 1854–1861.
2 Цит. по: Крепости Северо-Запада России. – СПб., 2012. – С. 75.
3 Воланский Т. Письма о славянских древностях. – СПб.: «Потаённое»; «АПИ», 2010. – С. 12.
4 Там же. – С. 13.
5 Цит. по: Повесть временных лет // Памятники литературы Древней Руси. – М.: «Художественная литература», 1978. – С. 47–53.
6 Святский Д. О. Астрономические явления в русских летописях с научно-критической точки зрения // Известия Отделения русского языка и словесности АН, 1915. – № 20.
См. также «Ученые записки Имп. Академии наук», 1861. – Кн. VI. – С. 797.
7 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Учеб. пособие для студентов вузов / М. Б. Бибиков, Г. В. Глазырина, Т. Н. Джаксон и др. Под ред. Е. А. Мельниковой. – М.: Логос, 1999.
8 Сокровище нифлунгов. Предания скандинавских народов средневековой Европы в пересказах Е. Балобановой, О. Петерсон. – М.: «Аргус», 1996. – Текст (русского пересказа) подготовлен по изданию Altnordische Saga-Bibliothek. Orvar-Odds Saga. Herausg. von Boer. Halle 1892.