Чтение онлайн

Иной пищи, кроме бараньего кебаба, Измаилу не требовалось; иного ремесла он не знал - будучи скуден умом и нем, ни к чему другому не был пригоден. Спал, положив рядом с собой топор, и в долгие дни безделья все натачивал его о каменный брусок и смазывал затем бараньим жиром. С годами Измаил Арап не менялся, не ведая своих повелителей, оставался глухим и немым орудием господаревой власти.

После недолгого молчания народ опять загомонил:

– Бараны! Зарезать их!

В сияющей небесной вышине с шумом пронеслась к пруду, блестевшему в лощине, стая уток.

– Бабка Мария, - крикнул кто-то в толпе, - утки твои улетели к пруду.

Толпа загоготала, и в это же мгновение пронесся второй вопль палача:

– Ай! Ай!

Измаил Арап наносил удар преклонившему колени осужденному, и голова скатывалась на помост. Палач тотчас подхватывал ее, показывая народу и рыча, скалил белые, как у тигра, клыки.

Судьи, заседавшие в гнетущей тишине тронной палаты, догадались по крикам и внезапному молчанию толпы, что началась страшная работа.

В душе Никоарэ щемящее чувство жалости боролось с непреклонным решением свершить справедливое возмездие; у него мелькнула тоскливая мысль: "Первая неизменная основа власти молдавских господарей - дьяк. Вторая - палач".

За час до полудня господарь поднялся с престола и с утомленной улыбкой сказал судьям:

– Довольно. Каждому дню своя доля зла. Завтра, в субботу, у нас будет больше работы - и так каждый день, пока не исчерпаете список. Привозят пойманных и из других городов.

– Государь, - заговорил логофет Раду, - разослал я весть по уездам, что женам и детям разрешается взять для предания земле тела казненных и погребение совершить в любом храме. Господин, - прибавил он шопотом, перед обедом просит тебя матушка Олимпиада заглянуть в горенку брата. Как будто стал оживать.

– Наконец-то слышу добрую весть!..
– со стоном молвил Подкова.

Он отпустил стражу. Оставив при себе лишь логофета Раду, вошел в комнату Младыша. Олимпиада сидела в углу. В комнате царила тишина, тень и прохлада - узкое оконце выходило на запад. Младыш был в воинском кафтане, но без пояса и оружия; он полулежал на постели, опершись спиной о подушки. Улыбался вялой, безразличной улыбкой. Не думал ни о чем. Душевная боль отражалась в его глазах, точно бледный месяц в стоячей воде.

И все же больной пошевельнулся, когда вошел Никоарэ. Услышав звук его голоса, поворотил немного голову. Старший брат осторожно сел рядом и взял его за руку.

– Сашко, - тихо позвал Никоарэ, - Сашко...

– Да...
– прошептал Младыш.

– Сашко, скажи, чего тебе хочется...

– Батяня, батяня!
– внезапно закричал несчастный.

– Говори, - ласково сказал Никоарэ, обнимая его за плечи.

Глаза больного подернулись влагой слез и блеснули, словно две звезды в тумане. На мгновенье холодные его ладони сжали лицо Никоарэ.

– Батяня, я завертью, завертью опустился... под землю... к внучке стариков... Как же ее звали-то? Позабыл... Я несусь, несусь к ней, а она убегает куда-то, на моих глазах поднимается вверх... к комете. Тогда-то я не мог идти за нею, земля не пускала, а теперь и мне пора улететь туда... за нею...

Он устало склонил голову к левому плечу и закрыл глаза. Из-под ресниц его капали слезы. Матушка Олимпиада слушала, опустив платок на самые глаза.

– Государь - шепнула она, - уж если он стал вспоминать, можно надеяться на исцеление.

– Возможно ли?

– Надейся, светлый государь.

– Что ж, будем надеяться, матушка.

Олимпиада посмотрела на Подкову и, увидев его застывший взгляд, в ужасе всплеснула руками.

– Кто исполняет завещанное, - промолвил Никоарэ, - должен вынести свою долю испытаний, только пусть уж не обременяют его свыше сил.

Матушка Олимпиада, склонив голову, поцеловала его руку с господаревым перстнем.

– Крепись, светлый князь. Господь воздаст тебе.

– Что ты говоришь, матушка Олимпиада?
– горько рассмеялся Никоарэ.

– Господин мой, не греши. Иль усомнился в священных истинах?

– Ах, матушка, была бы жалость и справедливость по ту сторону звезд! Но нет ее. Небо пусто и не внемлет нашему отчаянию. И сила, которой мы одолеваем пустыню смерти, только в нас самих, в немощных детях земли.

– Ты говоришь, как язычник, государь, а не как христианин.

– Говорю, как несчастный человек, матушка.

37. ПРИЯТЕЛЬ И КУМ НЕКУЛАЙ КОПЬЕ

Протянулись одна за другой долгие бессонные ночи.

Однажды Никоарэ, лежа без сна в своей опочивальне, наедине со своими мыслями, услышал шум в сенях и голос стража:

– Государь почивать изволит.

– Еду от его милости есаула Григория Оплетина. Государево дело!

Никоарэ ударил молотком в медную тарелку, висевшую рядом с кроватью. Загремел гром. Никоарэ приглушил его рукой.

Страж крикнул:

– Войди!

Подкова сел в постели. Страж вошел со свечой и пропустил гонца. Укрепив свечу в подсвечнике, отступил к слабому мерцанию светильников, горевших в сенях.

Господарь тотчас узнал посланца.

– Это ты, Копье?

– Я, государь. Одним духом примчался к тебе.

Говоря это, Копье скинул у дверей вильчуру и спрятал от глаз господаря кистень, повернув на себе кожаный пояс.

– Ты, видно, спешишь, Копье?
– спросил Подкова.

– Да уж если я, государь, пробрался сюда, так хочу поскорее доложить все по порядку. Когда мы установили тут власть, дед Петря погнал меня в Путну к есаулу Оплетину за вестями. Задержался я там недолго: есаул Григорий Оплетин позвал меня и повелел отвезти твоей светлости важную весть - найден след пыркэлаба Иримии.

– Сказывай!
– крикнул Никоарэ и, кинувшись к Копью, затряс его за плечи.

– Я и сказываю, государь. Найден след пыркэлаба.

– Стало быть, не убежал из страны?

– Нет, государь. Встретил он стражу Петру Хромого - возвращалась та стража с брода Облучицы и шла с прохладцей, как у них водится, мешкала по селам в поисках снеди и баб. Значит, стало у пыркэлаба Иримии пятьсот турецких наврапов с ихним баш-булук-башем - как-никак начало власти. Пристали к нему иные бояре со своими слугами да сборные дружины. Собралось войско в две тысячи конников. Помимо сего, доверенные люди пыркэлаба зовут на жалованье и добычу бывалых ратников, воевавших в Нижней Молдове три года назад. А еще нанимают, а то и силой хватают пастухов и беглых хлеборобов. Умножая свое войско, пыркэлаб торопко перешел из Бакэуского края в Васлуйский. Я только на три дня опередил его. Прикинули мы с есаулом Григорием и мыслим так, государь: сей дерзкий враг уверен, что в стольном городе у тебя мало сотен, а прочие разосланы в разные стороны. Вот и задумал пыркэлаб Иримия спешно идти к Яссам, минуя шляхи и хоронясь от наших всадников меж холмов, по лесам, выбирая окольные тропки. И как подойдет к Яссам - ударит с тыла: ты-де, государь, только вперед глядишь, а об угрозе с юга и не помышляешь.