Чтение онлайн

Он начал воплощаться «в пароходы, в строчки и в другие долгие дела» еще при жизни.

В 1995 году со стапелей завода «Красное Сормово» сошел теплоход «Николай Байбаков».

В 1997 году по инициативе Международной топливно-энергетической ассоциации и группы энергетиков был создан Межрегиональный общественный фонд содействия устойчивому развитию нефтегазового комплекса им. Н. К. Байбакова.

Дальше было посмертное увековечение.

В марте 2011 года самолету Ту-154М (бортовой регистрационный номер RA-85056) авиакомпании «Ютэйр» было присвоено имя «Николай Байбаков». Далее оно перешло к самолету Boeing 737–800 (бортовой регистрационный номер VQ-BJG) той же компании.

В 2012 году на Аллее героев в городском парке Альметьевска (Татария) установили бюст Н. К. Байбакова.

В 2013 году ОАО «Сургутнефтегаз» ввело в эксплуатацию месторождение им. Н. К. Байбакова.

В 2017 году в школе № 67 Сабунчинского района Баку установили бюст Н. К. Байбакова, а самой школе присвоили его имя.

Им. Н. К. Байбакова названа также улица в Краснодаре.

В истории страны Байбаков остался не как многолетний председатель Госплана и даже не как политический долгожитель. Настоящее имя ему — отец нефтегазового комплекса. Именно Байбакову сегодняшняя Россия обязана своим сырьевым благоденствием и — одновременно — сырьевым проклятием. «Второе Баку», Самотлор, Уренгой, Сургут, Ромашкинское… Эти топливные форпосты закладывались Байбаковым. Только они и продлили жизнь советскому режиму. Только на них и держится нынешний режим.

Развитие геологоразведочных работ, бурение глубоких скважин, внедрение различных конструкций забойных двигателей, кустовое разбуривание месторождений, финансирование НИОКР — это была его стихия, его призвание, его главное дело жизни. Узкий специалист в своей отрасли, типичный представитель советской технократической номенклатуры, Байбаков даже во главе Госплана не смотрелся как политическая фигура, любой секретарь ЦК, даже не член Политбюро, выглядел весомее.

Был ли он сталинистом? Несомненно. Сам не стеснялся в этом признаваться: «Я до сих пор не скрываю того, что был в числе тех, кто учился у Сталина, считая, что его ясный и решительный стиль должен быть присущ руководителям любого ранга. Где бы я ни работал при Сталине и после него, я, следуя его примеру, всегда в меру своих сил старался внимательно выслушать каждого, с кем работал, искать истину в сопоставлении различных мнений, добиваться искренности и прямоты каждого личного мнения».

По воспоминаниям людей, с ним когда-то работавших, Байбаков именно так, по-сталински, требовал от подчиненных безукоризненной исполнительской дисциплины, заставлял их работать без сна и отдыха, не терпел вранья, призывал докладывать полную правду о положении дел, чтобы потом самому принять решение. На многих своих фотографиях он выглядит добродушным, умиротворенным, благостным. Это обманчивое впечатление. Он был матерым номенклатурным волком. Его аппаратная выучка по степени отточенности могла соперничать только с его же аппаратным чутьем. Он был предельно осторожен в высказываниях, его мемуары — образец суровой самоцензуры. Но его воспитанная годами службы оглядчивость иногда «брала отпуск». Например, позволяла прекословить Хрущеву. Потому что с Хрущевым подобное позволялось. Да, могло стоить должности (что, как мы знаем, с Байбаковым и произошло), но все-таки не угрожало свободе и жизни. Когда же опять подморозило, к Байбакову вернулась необходимая выдержка, и Брежневу он уже старался не возражать, по крайней мере по принципиальным для генсека вопросам.

Были ли у него враги, недоброжелатели? «Наверняка были, как у любого, столько лет занимавшего государственные посты, — говорит Яков Уринсон. — Но в рамках той системы и тех правил игры он все-таки, на мой взгляд, был человеком порядочным. Я не слышал, чтобы он кого-то подставил или, не дай бог, посадил».

Почему он уцелел на ледяном ветру российского XX века?

Нам видится ряд причин, но ни одна их них не является истинной, поскольку не имеет документального подтверждения.

Начать с того, что Байбаков был наркомом, но не был вождем. Это отличало его от занимавших аналогичную должность Ворошилова (нарком обороны), Молотова (нарком иностранных дел), Микояна (нарком внешней и внутренней торговли), Кагановича (нарком тяжелой промышленности, нарком топливной промышленности, нарком путей сообщения), Ежова (нарком внутренних дел), Орджоникидзе (нарком тяжелой промышленности), Берии (нарком внутренних дел). То были вожди. Их портреты печатались в газетах и на обложке «Огонька». Их речи звучали по радио. Они имели всенародную славу, пользовались любовью рабочего класса, колхозного крестьянства и трудовой интеллигенции, вызывали безграничное доверие масс — и тем грандиозней было ошеломление, когда кто-то из них вдруг оказывался «вредителем» (Ежов), «английским шпионом» (Берия) или умирал загадочной смертью (Орджоникидзе). Именно популярность, политическое влияние, большой аппаратный вес, близость к Сталину — все, чем обладали эти наркомы, несло им угрозу, и нередко смертельную.

Иное дело Байбаков. Дорасти до статуса вождя ему не позволил ряд обстоятельств.

Он никогда не занимал партийную должность — не был до прихода в наркомат секретарем райкома-горкома-обкома и не являлся политическим назначенцем.

Он не служил в ЧК, многим давшей путевку в высшие эшелоны власти.

Он не входил в сталинский ближний круг (вы не найдете в архивах ни одной фотографии, запечатлевшей Байбакова рядом с Хозяином).

Он сторонился внутрипартийных группировок, не вступал ни в какие альянсы.

Он никому ни разу не перешел дорогу.

Его положение в сталинском правительстве, не укрепленное ничем, кроме рутинной работы на отрасль, не предполагало выступлений на съездах и пленумах.

Никто в народе не знал, как выглядит «товарищ Байбаков». С его портретами не ходили на праздничные демонстрации. Его именем в 1930—1940-е годы ничего не назвали, как, скажем, именем Кагановича (Московский метрополитен) или Микояна (Московский мясокомбинат). И умри он тогда своей смертью, его не похоронили бы у Кремлевской стены, как Я. М. Свердлова, А. А. Жданова, Ф. Э. Дзержинского, К. Е. Ворошилова, С. М. Буденного.

Уцелел он, возможно, и потому, что ничем не ломал общего ряда. Участвовал в партийных чистках. Не противился доносам и арестам. Что надо — говорил. Что надо — подписывал, в том числе и «расстрельные списки», к которым в те годы не один нарком приложил руку. Вновь подчеркнем: достоверных документов на сей счет нет в нашем распоряжении. Но приходит на память снятый на закате СССР фильм «Любовь с привилегиями». Его действие происходит в 1989 году. Будучи на отдыхе в закрытом санатории, высокопоставленный пенсионер, бывший первый заместитель председателя Совета министров СССР Константин Гаврилович Кожемякин (Вячеслав Тихонов), знакомится с Ириной (Любовь Полищук), женщиной гораздо моложе него, рядовой сотрудницей этого санатория, которой поручили встретить Кожемякина и отвезти его в санаторий вместо заболевшего водителя. Между ними возникает роман, Кожемякин делает Ирине предложение, увозит ее с собой в Москву и женится на ней. Ирина попадает в круг советской элиты, знакомится с высокопоставленными соседями. Пользуясь связями мужа, она наводит справки об обстоятельствах ареста и осуждения своего отца, который после войны, в 1952 году, был репрессирован и расстрелян. Выясняется, что в сталинские времена ее новый муж был одним из тех, кто подписал акт о вредительстве в министерстве, в результате чего ее отец и был репрессирован. После ознакомления Ирины с материалами уголовного дела между супругами возникает непреодолимая напряженность. Ирина не считает возможным продолжать связывать свою жизнь с человеком, причастным к гибели ее отца, и уходит от него.

В фильме точный выбор натуры: дом, где живет Кожемякин, — Гранатный переулок, 10. Тот самый элитный («брежневский») дом, где в 1990-м (год выхода фильма на экран) проживал Байбаков, тоже, как мы помним, заместитель председателя Совмина.

Как пишут в титрах, «персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны».

Не исключено, что серьезные передряги обошли Байбакова стороной еще и потому, что он был типичный «крепкий хозяйственник». Он прожил с этой ролью весь свой начальственный век и ни разу ей не изменил. Возможно, инстинкт самосохранения подсказывал ему держаться этой роли, настаивать на ней (не зря же в его мемуарах превалируют «закачка воздуха в нефтяные залежи», «метод законтурного заводнения», «сохранение пластового давления»), В этой роли он был относительно безопасен для более амбициозных представителей кремлевской номенклатуры, а потому и сам находился в относительной безопасности. Хотя есть и противоположное мнение. Объясняя, почему Байбаков не был членом или хотя бы кандидатом в члены Политбюро (должность председателя Госплана СССР отвечала подобному статусу, примеры — Вознесенский, Талызин, Маслюков), Владимир Коссов выдвигает такую версию: «В составе высшей номенклатуры брежневского периода он был едва ли не единственной реальной фигурой. Потому что, в отличие от партсекретарей, был связан с материальным производством и прежде всего — с топливным комплексом, на котором держалась вся экономика, а значит, и власть. Наделить Байбакова статусом члена Политбюро значило бы сделать его супервлиятельным и тем самым нарушить баланс в партийной верхушке. Имелась и другая причина, весьма субъективная: сам Байбаков был напрочь лишен вождистских амбиций».

Байбаков проработал в Госплане 22 года (из них четыре при Хрущеве) и ушел оттуда ровно тогда, когда истек срок его полномочий. Эти полномочия закончились не волей нового генсека. Их прервало время. Исчерпавшая свой ресурс распределительная экономика отправлялась в небытие, а приходившему ей на смену свободному рынку не нужен был начальник.

За долгую жизнь Байбакову довелось пережить ряд крушений.

Он пережил крушение сталинской системы власти.

Крушение косыгинской реформы.

Крушение плановой экономики.

Крушение СССР.

Не потерпела крушения только его вера в правильность советского устройства жизни. Эта вера оказалась несокрушимой.

…Тридцать первого мая 1990 года на Новодевичьем кладбище хоронили Петра Фадеевича Ломако, бывшего министра цветной металлургии, в 1962–1965 годах — председателя Госплана СССР. После траурного митинга свою горсть земли бросил на гроб и Байбаков. Потом он подошел ко вдове. Сказал: «Не убивайся… К сожалению, это естественный процесс. Из всех сталинских наркомов я один остался».