Николай II
Шрифт:
Гораздо откровеннее Николай высказался по этому поводу в разговоре вскоре после получения телеграммы с французским послом. Палеолог для него не просто представитель союзной державы, но и друг, завоевавший доверие и уважение личностными качествами, высокой культурой, разносторонними интересами и остроумием.
«Для Николая, — замечает Палеолог, — последняя телеграмма кайзера Вильгельма обнажила то, что уже само собой стало очевидно после объявления войны — истинное лицо германского императора, его характер и намерения.
«Вильгельм не был честен ни единой секунды, — заметил мне царь, — под конец он уже сам запутался в сетях собственного бесстыдства и лжи. Под утро 2 августа я пошел в спальню. Выпил чаю с царицей и только собрался принять ванну, потому что очень устал, как в дверь постучал слуга и сказал, что у него очень важная телеграмма от Его Величества кайзера Вильгельма. Я прочел эту телеграмму, которая должна была попасть ко мне до объявления войны, перечитал еще и еще раз, затем прочел вслух — и все равно не мог понять ровным счетом ничего. Что вообще имел в виду этот Вильгельм, думал я, когда утверждал, будто от меня зависит, начнется война или нет? Он упрашивал меня не давать моей армии переходить границу!
Неужели я внезапно сошел с ума? Неужели не мне больше шести часов назад курьер доставил известие об объявлении войны, которое перед тем немецкий посол вручил Сазонову?
Я повернулся к царице и прочел ей вслух телеграмму. Она сразу спросила: «И после этого ты еще будешь ему отвечать?» — «Нет, конечно!»
Несомненно, эта странная и бессмысленная телеграмма должна была сбить меня с толку и подтолкнуть на какой-то абсурдный и бесчестный шаг. Но она оказала лишь обратное действие. Я вышел из спальни царицы, и мне стало ясно, что между Вильгельмом и мной все кончено навсегда. Я хорошо спал, а когда проснулся в обычное время, у меня словно камень упал с души. Моя ответственность перед Богом и людьми огромна, но теперь я точно знал, что должен делать».
На следующий день — в России это было 20 июля, а в других странах 2 августа — царь подписал в Малахитовом зале Зимнего дворца манифест об объявлении Россией войны Германии. Затем он был зачитан в Николаевском зале. Царь лично составил текст своей речи, как накануне — телеграммы кайзеру Вильгельму:
«Манифест об объявлении войны
Божией милостью
Мы, Николай Второй,
Император и самодержец Всероссийский,
Царь Польский, Великий князь Финляндский,
и прочая, и прочая, и прочая
Объявляет всем верным нашим подданным:
Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования. Презрев уступчивый и миролюбивый ответ сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.
Вынужденные в силу создавшихся условий принять необходимые меры предосторожности, мы повелели привести армию и флот на военное положение, но. дорожа кровью и достоянием наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.
Среди дружественных сношений союзная Австрии Германия, вопреки нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению нашему, что принятые моры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.
Нам предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту русской земли; дружно и самоотверженно встанут все наши подданные.
В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшись, как один человек, дерзкий натиск врага.
С глубокою верою в правоту нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий промысел мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска наши Божье благословение.
Дан в Санкт-Петербурге в двадцатый день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатого, Царствования же нашего в двадцатое.
Затем царь показывается народу с балкона Зимнего дворца. Бесчисленные толпы на Дворцовой площади, как только он появляется, воодушевленно приветствуют его.
Председатель Думы Родзянко вспоминает: «В день манифеста о войне с Германией огромная толпа собралась перед Зимним дворцом. После молебна о даровании победы государь обратился с несколькими словами, которые закончил торжественным обещанием не кончать войны, пока хоть пядь русской земли будет занята неприятелем. Громовое «ура» наполнило дворец и прокатилось ответным эхом в толпе на площади.
После молебствия государь вышел на балкон к народу, за ним императрица. Огромная толпа заполнила всю площадь и прилегающие к ней улицы, и когда она увидела государя, ее словно пронизала электрическая искра, и громовое «ура» огласило воздух. Флаги, плакаты с надписями «Да здравствует Россия и славянство» склонились до земли, и вся толпа, как один человек, упала перед царем на колени…
Выйдя из дворца, мы смешались с толпой. Шли рабочие. Я остановил их и спросил, каким образом они очутились здесь, когда незадолго перед тем бастовали и чуть не с оружием в руках предъявляли экономические и политические требования. Рабочие ответили: «То было наше семейное дело. Мы находили, что через Думу реформы идут очень медленно. Но теперь дело касается всей России. Мы пришли к своему царю, как к нашему знамени, и мы пойдем с ним во имя победы над немцами».
Действительно, рабочие выступления внезапно прекратились. На Путиловском заводе рабочие отказались от перерывов и трудились днем и ночыо, чтобы выполнить военные заказы не за 23 дня, как положено, а за 11…».
У Татьяны Боткиной, дочери личного врача царя, остались подобные впечатления:
«Офицеров, известных деятелей, но также и людей из низших сословий приглашали в Зимний дворец на торжества с государем. Полицейского контроля почти не было, и чудовищно огромные толпы проникали в вестибюль и на дворцовую лестницу. В первых рядах держали огромные портреты царствующих особ, бесчисленные флаги полоскались на ветру. Во внутренних помещениях дворца дьякон после молебна зачитывает манифест о вступлении России в войну, затем царь выходит к собравшимся в зале. Он подхватывает старую формулу, с которой еще в 1812 году Александр I обращался к российскому воинству: «Сражаться с мечом в руке и с крестом в сердце».
Он благословляет воинов и продолжает: «Я никогда не подпишу мира, пока хоть один вражеский солдат будет попирать русскую землю!» [68] . Эти слова императора вызывают неописуемую бурю восторга. Катится многократное «ура», затем звучит гимн «Боже, царя храни», и все подпевают.
Пренебрегая правилами этикета, люди окружают августейшую чету, целуют руки государю и платье государыни, которая не может сдержать слез. После молебна царь выходит на балкон, следом за ним царица. Огромная толпа на площади падает на колени, приспускается знамя с гербом Романовых; тысячи голосов, как один, повторяют молитву «Спаси, Господи, люди твои». После страстного призыва даровать победу России все осеняют себя крестным знамением».
68
В первые месяцы войны не вражеские солдаты попирали русскую землю, а наоборот.(Прим. перев.)
Во время одной из этих демонстраций патриотического единства над куполом Исаакиевского собора вздымались первые клубы дыма. Он шел от близлежащего здания немецкого посольства. Кто-то его поджег — посольство горит.
Генерал Лукомский: «Демонстрация перед Зимним дворцом отражала чувства русского народа. Никто не станет утверждать, что людей загоняли туда силком или что манифестацию организовывала полиция. Нет, чувствовалось, что все обыватели слились в одно целое и хотят в едином порыве навалиться на врага, который угрожает их Родине.»
Даже социал-демократ, позднее председатель Временного правительства в 1917 году, Александр Керенский [69] , не разделявший монархических восторгов, сходным образом описывает энтузиазм единения:
«Тут объявили войну, и произошло чудо. Ничего не осталось от баррикад, от уличных демонстраций, от забастовок и вообще от революционного движения ни в Петербурге, ни во всей необъятной империи. Буквально в течение часа изменилось настроение всего народа. Мобилизация прошла с точностью и порядком, которые всех поразили. Этот патриотизм не имел ничего общего с осуществлением мечты водрузить крест над Константинополем или с сокрушением германского милитаризма и прочими идеологическими соображениями. Война, которая шла за сохранение места России среди борющихся за гегемонию в мире держав, народом рассматривалось как навязанное извне зло, от которого следует поскорее освободиться. Цель войны для девяти десятых русского народа сводилась к одному слову — оборона…».
69
Керенский был лидером партии трудовиков, в 1917 году вступил в партию эсеров, социал-демократом никогда не был. (Прим. перев.)
Когда царь стоял на балконе, вышеописанная сцена вызвала у него слезы, он опустил голову и закрыл лицо руками. Так тяжело далось ему решение подписать манифест («Мне не следовало так терзаться», — признался он потом воспитателю царевича Жильяру), что поддержка народа не только взволновала, но и подкрепила его.
Был и еще один последовательный противник вступления России в войну — бывший министр Витте. Он находился за границей и, встревоженный, вернулся в Петербург, надеясь удержать Россию от втягивания в эту войну. Палеолог так излагает его позицию: