Чтение онлайн

«Перед полуднем появились русские во главе с Троцким. Они тут же пожелали извиниться, что не будут на обеде. Ничего другого они не сказали, и похоже, подул совершенно иной ветер, чем в прошлый раз…».

«Уже на следующее утро состоялось пленарное заседание делегаций. Картина совершенно изменилась. Троцкий был сделан из иного материала, нежели Иоффе. Его не особенно большие, но пронзительные глаза за сильными стеклами очков критически буравили собеседника. Весь вид Троцкого показывал, что больше всего ему хотелось бы раз и навсегда положить конец неприятным переговорам, швырнув пару гранат на зеленое сукно стола, раз они не развиваются в соответствии с его общей политической линией. Заметив, что Троцкий особенно гордится своей диалектикой, я решил всячески избегать того, что могло бы дать Троцкому материал для агитации среди немецких солдат…».

«Кюльман был умнее Чернина и, как мне кажется, всех других дипломатов, с которыми мне приходилось иметь дело. Следует отметить черты его характера — практичность, постоянное присутствие духа и большую долю ехидства, которое обрушивалось не только на нас, если мы оказывали противодействие, но и на собственных союзников.

При обсуждении проблемы оккупированных территорий Кюльман бил себя в грудь и кричал: «Слава Богу, у нас в Германии нет никаких оккупированных территорий!». Тут Чернин вздрогнул и позеленел: Кюльман явно метил в него. Его поведение было весьма далеким от дружеского.

Между тем генерал Гофман вносил в конференцию свежую струю. Он не любил дипломатических уверток и часто задирал свои солдатские сапожищи на стол переговоров. Мы быстро поняли, что единственное, что следует принимать всерьез за этим туманом красноречия, — сапоги Гофмана.

Иногда генерал снисходил до чисто политических дискуссий, причем делал это весьма своеобразно. Наскучив затянувшейся болтовней о праве наций на самоопределение, он однажды явился с кипой вырезок из русских газет, присовокупив к ней устные обвинения, что большевики уничтожили свободу слова и принципы демократии. Он, по всей видимости, одобрял публикации террористической партии эсеров [150] и подобных русских группировок, а затем заявил, что наше правительство держится на насилии. Слушать его было интересно… Я ответил Гофману, что в классовом обществе любое правительство держится на насилии. Разница только в том, что генерал Гофман прибегает к насилию в защиту крупных помещиков, а мы — в защиту рабочих…».

«Гофман произнес неудачную речь. Он работал над ней несколько дней и страшно гордился успехом…».

«Троцкий, красноречивый, образованный, энергичный и циничный, производил впечатление человека, который не останавливается ни перед чем и всегда добивается своего. Иногда я спрашивал себя, намерен ли он вообще заключить мир или пользуется переговорами лишь как трибуной для большевистской пропаганды. Все же я уверен, что, хотя эти соображения играли существенную роль, он пытался прийти к какому-то соглашению, а когда Кюльман загнал его в угол столь же хитрой диалектикой и его сценарий провалился, и Россия не могла согласиться с мирными условиями центральных держав, он не сходя с места заявил об окончании войны и о прекращении переговоров».

«Внезапное заявление Троцкого, исключавшее возможность обсудить возникшую ситуацию между членами нашей делегации, отнюдь не облегчало мою задачу как руководителя. Именно поэтому он настаивал на том, что все выступления должны стенографироваться и затем публиковаться. Это не оставляло возможности для каких-то контактов или обсуждений. Не-редактированные стенограммы будут немедленно распространены по всему миру. Это была крайне тяжелая нагрузка в условиях, когда мы выступали от имени четырех центральных держав, не имея возможности обменяться мнениями с ними.

Троцкий хотел спровоцировать меня на откровенно диктаторский подход, чтобы я ударил кулаком по столу и пригрозил военными действиями. Я не мог предоставить в его руки такое опасное оружие, чтобы меня разорвали на куски левые партии в Германии. Мое пространство для маневров между требованиями армейского командования о явных аннексиях и требованиями рейхстага о мире без аннексий и контрибуций было крайне ограничено. Поэтому я мог только вести с Троцким дискуссии о праве наций на самоопределение и на этом основании требовать территориальных уступок. Чтобы подействовать на него, я должен был, как подсказал один из его людей, прекратить наконец «это ужасное мучение» и открыто выступить с немецкими требованиями…».

«Когда я в ответе на очередной выпад Гофмана нечаянно упомянул германское правительство, генерал прервал меня полным ненависти голосом: «Я представляю здесь не германское правительство, а главное командование германской армии!». Я ответил, что не мое дело определять взаимоотношения между правительством Германской империи и ее главным командованием, я уполномочен вести переговоры только с правительством. Кюльман, скрежеща зубами, согласился со мной…».

Троцкий считал, что своей показной неподатливостью (ибо военной силой он не располагал) сможет затянуть решение вопроса до тех пор, пока организуемые в России революционные волнения не перекинутся на Германию, что даст возможность смягчить немецкие условия. Однако Людендорф не стал больше ждать и, зная о слабости русских, прорвал их фронт. Разложение дисциплины в русской армии теперь бумерангом ударило по революционерам. Ленин вынужден был принять немецкие условия и 3 марта 1918 года подписать договор. Вместо Троцкого это сделал Сокольников. Ленину пришлось еще раз поставить Совет перед необходимостью решения сложной проблемы. Теперь в связи с подписанием этого договора, в принципе неприемлемого для России, он очутился в деликатной ситуации и должен был преодолевать энергичное сопротивление в собственных рядах. Он решил эту проблему, созвав заседание Совета в три часа утра, так что, естественно, пришла лишь часть делегатов. Протокола на этом заседании не велось [151] . Затем Ленин заявил во всеуслышание, что вопрос решен «подавляющим большинством делегатов».

Николай узнавал о мирных переговорах в Брест-Ли-товске лишь то, что появлялось в официальной печати; 7 февраля 1918 года он записал в дневнике:

«Из телеграмм можно понять, что война возобновлена после истечения срока принятия мирных условий; но на фронте мы, очевидно, ничего не имеем, армия деморализована, оружие и запасы брошены на произвол судьбы и попадают в руки наступающего врага! Стыд и позор!».

«Москва, 16 мая 1918 года.

Сегодня имел продолжительную беседу с Лениным об общем положении дел. Ленин в целом непоколебимо верит в свою звезду и, как всегда, выражал самым настойчивым образом свой беспредельный оптимизм. Вместе с тем он признал, что, хотя его система пока остается нерушимой, количество ее врагов увеличилось и положение требует более пристального внимания, чем месяц назад.

Его уверенность зиждется на том, что господствующая партия прочно контролирует организацию власти, тогда как все прочие не вступают в правительство при существующей системе, а разбегаются в разные стороны и ни одна из них не имеет у себя рычагов воздействия, сравнимых с большевистскими. Все это не следует принимать слишком всерьез: безусловно, тон, которым Ленин говорил о слабости своих врагов, был слишком уж пренебрежительным.

Далее Ленин дал понять, что отныне его врагов следует искать не только в партиях, занимающих более правые позиции, но и в его собственном лагере. Сложившаяся левая оппозиция упрекает его в том, что Брестский мир, который он заключил без малейших попыток обороняться, оказался ошибкой: у России отобраны новые принадлежащие ей земли, мирные договоры с Украиной и Финляндией так и не заключены, гражданская война не только не остановлена, но и разрастается с каждым днем, короче говоря, до мира, который заслуживал бы этого названия, еще очень далеко.

К сожалению, он должен признать, что известные события последнего времени свидетельствуют о правоте его противников. Поэтому все его помыслы сейчас направлены на то, чтобы как можно быстрее внести ясность на севере и юге, и он прежде всего просит нашего содействия и употребления нашего влияния в Гельсингфорсе и Киеве с целью установления мира.

Ленин говорил жалобным, едва не плачущим тоном, однако избегал намеков, что если существующее положение продлится еще долго, ему придется склониться к другой группе держав, чтобы иметь возможность выпутаться из трудностей, в которые он попал.

Мирбах»

Совершенно секретно.

«Положение в Петербурге, по надежным источникам, крайне трудное. Антанта тратит огромные суммы, чтобы привести к власти правых эсеров и возобновить войну. Матросы с линкоров «Республика» и «Заря», а также крейсера «Олег» якобы подкупили солдат бывшего Преображенского полка и передали запасы оружия с Сестрорецкого завода в руки эсеров. Большевики не могут найти центр, видимо, хорошо законспирированной организации. Она установила связь с Дутовым и сибирскими повстанцами, ведет усиленную агитацию. Учитывая старания Антанты поддержать силы, действующие против большевиков, в сложившейся обстановке считаю нужным выделить более крупные средства на сохранение у власти большевиков и их поддержку. В случае возможного переворота положение большевиков станет почти безнадежным.

«Ввиду сильной конкуренции Антанты необходимо около 3 000 000 марок ежемесячно. В случае почти неизбежных изменений наша политическая линия будет стоить гораздо дороже.

«Москва, 10 июля 1918 года.

В заключение телеграммы № 233.

Прошу перевести 3 миллиона за июль на счет Главной немецкой комиссии в Дойче банк с извещением Главной комиссии для перевода указанной суммы в рубли.

«Берлин, 11 июня 1918 года.

Дорогой Кюльман!

На Ваше письмо от 8-го сего месяца, которым Вы препроводили платежное поручение № 2562 относительно России, заявляю, что готов согласиться на представленный без объяснения причин запрос о выделении 40 миллионов марок на сомнительные цели».