Чтение онлайн

Вначале он осмотрел соборы, что на территории кремля, которые произвели на него колоссальное впечатление. В небольшом Благовещенском соборе его поразил в иконостасе грандиозный диесусный ряд из нескольких икон. Он видел в нем единый сюжет, единую композицию, где отдельные фигуры - Богоматерь, апостолы, архангелы с мольбой о грешных - повернуты к центру, к восседающему на троне Иисусу. Это были большие, около двух метров фигуры, необыкновенно монументальные и сильные по цвету; каждая фигура диесусного чина являлась как бы фрагментом целой многофигурной композиции работы Феофана Грека и Андрея Рублева. В Успенском соборе ему запомнилась икона "Митрополит Петр с житием" работы Дионисия. Здесь, как он считал, все сделано иначе, несмотря на сходство композиции. Несколько удлиненная фигура митрополита выполнена почти плоскостно, с плоско написанным орнаментом на одежде и книге. Это делало фигуру легкой и как бы парящей. "Клемма" также была несколько плоскостного характера, но с большей объемностью в фигурах и насыщенностью в цвете. Во всем этом была какая-то проникновенность. В Архангельском соборе на него произвела впечатление икона "Михаил Архангел с житием". Вокруг большой фигуры архангела в центре иконы, в виде воина в латах с развевающимся за спиной красным плащом, расположились небольшие картинки - клемма с изображением главных событий его жизни. Все написано ярко, декоративно. Работа приписывается кругу Андрея Рублева. С каждым посещением соборов его душа все больше и больше наполнялась каким-то новым для него чувством, он был переполнен впечатлениями, перед ним открывался новый мир, о котором он раньше ничего не знал. Из бесед с настоятелем он узнал, что многие современные художники того времени, в том числе и Репин, не признавали эту живопись, не считали ее искусством. Но были и другие художники, такие как Грабарь, Остроухов, которые были другого мнения. Настоятель храма поведал Николаю, что четыре года тому назад, в 1911 году, известный французский художник Матисс посетил Москву. Ему показали ее достопримечательности, в том числе собрание древнерусской живописи - иконы. Матисс пришел в восторг и дал высокую оценку этому искусству. "Русские и не подозревают, какими художественными богатствами они владеют,- говорил он.Мне удалось уже посмотреть в Москве коллекцию господина Остроухова. И все та же яркость и проявление большой силы чувства. Ваша учащаяся молодежь имеет здесь, у себя дома, несравненно лучшие образцы искусства, чем за границей. Французские художники должны ездить учиться в Россию, Италия в этой области дает меньше..."

Услышанное глубоко поразило Николая. Он не верил своим ушам. Это же относилось и к нему, и к его сокурсникам в училище; и мысленно с отчаянием он себе повторял: "Как же мы ничего не знали об этом?! Тут что-то не так!" Эта мысль его не покидала, и он еще долго мучительно размышлял о том, почему никто никогда не говорил, что есть такие необыкновенные художественные ценности, почему их не изучают и почему в курсе "Истории искусств" не было и нет такого раздела. Николай еще много интересного почерпнул от настоятеля, узнал, что в 1913 году в Москве проходила первая выставка икон. Она, по словам настоятеля, произвела огромное впечатление, как какое-то открытие красоты, гения нашего народа. Настоятель как бы набирал темп, он говорил уже взахлеб и не мог остановиться. Его суждения были безапелляционными, и он подкреплял их тысячами аргументов. Древнерусское искусство было для него святым. "Реставрация икон,- продолжал он,- показала нам необыкновенной красоты красочное и светлое искусство. Оно оказалось не аскетическим и мрачным, как все думали, а жизнерадостным, ярким, насыщенным, перекликающимся с народным творчеством".

Теперь, когда Николай пополнил свои знания, он неожиданно открыл для себя новый источник художественных исканий. Он понял, что не должно быть никаких подражаний - только изучение пластических принципов. Для себя он сделал вывод о необходимости изучения древнерусского искусства, которое потом оказывало влияние на всю его творческую жизнь.

Немного успокоившись от впечатлений от древнеруссского искусства, он поспешил в дом Пашкова, где размещался Румянцевский музей. Тогда там была выставлена картина Иванова "Явление Христа народу". Он ждал встречи с этой картиной как с каким-то божеством. Первое, что его поразило,- это масштабность, громадный труд художника. Рядом с картиной висела масса этюдов. Николай просидел у картины целый день - не ел, не пил, забыл про все на свете. Особенно его поразили этюды-фрагменты "Ветка", "Камни в воде". Он долго про себя размышлял, делал какие-то выводы, давал свои оценки. Ему казалось, что Иванов нашел такие краски, каких еще не видел ни один русский художник; он как бы открыл для себя - и сам же испугался. Николай подумал, что художник писал картину традиционно: если ткань зеленая, то в свете она будет светло-зеленая, а в тени - темно-зеленая; никаких оттенков. Он мучительно размышлял: "Ведь так писали и во времена Ренессанса, так писали и академисты, так писал и он с полным горением высокого искусства". Ему вдруг пришла такая мысль: а что было бы, если бы художник ввел в картину его открытие? И от этой мысли у него даже захватило дух; тогда все наполнилось бы цветом и светом. Он настолько сильно углубился в эту картину, что перед ним от сильного воображения вдруг как бы задвигались фигуры, а картина показалась реальным миром. И он даже испугался. Мысленно он себе сказал: нет, нет, и так хорошо, прекрасно. После свидания с этой картиной он был подавлен величием, небывалым титаническим трудом художника и в то же время был окрылен тем, что открыл для себя новое в части создания этюдов. Появилась мечта о новых возможностях живописи, о цвете в картине, о его сильном воздействии.

На другой день он познакомился с картинами старых мастеров в том же Румянцевском музее. Они оставили сильное впечатление, но после этюдов Иванова казались ему не столько написанными, сколько нарисованными маслом, и чувствовалась какая-то неудовлетворенность.

Следующим музеем была Третьяковская галерея. Почти все картины уже были ему знакомы по открыткам, которые приносила ему в свое время тетушка. Но это было лишь поверхностное знакомство. Теперь в музее он мог видеть все в натуре. Его внимание привлекли картины Сурикова, особенно "Боярыня Морозова". И опять он размышлял, и даже сопереживал вместе с народом событие, изображенное на картине. Он восхищался талантом художника, считал его чародеем цвета; и композиция, и персонажи, и психология - все было спаяно колоритом. Суриков и Иванов запали ему в душу. А вот картину Репина "Иван Грозный убивает своего сына" он не воспринял, несмотря на то, что Репин тогда был популярен и его имя было у всех на устах. Ему казалось, что эта картина должна вызвать бурю эмоций, потрясений - это же трагедия, все должно возмущаться, кричать,- но этого не произошло. "Вероятнее всего,думал Николай,- нужны не средства передвижничества, не средства бытового жанра, а какие-то новые средства". Сам он их еще не знал. Это были эмоции совсем еще юного художника. Но вместе с тем он восхищался рисунками Репина, считал, что есть чему у него поучиться. Он продолжал смотреть и восхищаться картинами. Его живой эмоциональный характер не давал ему покоя. Он делал свои оценки и иногда что-то записывал. Неожиданно взгляд его остановился на картине Врубеля "Демон" - и он не мог не выразить своего восторга:

"Боже мой, какая глубина раздумий, какое ощущение чистой красоты, какая мелодия цвета и красок, фантазия, поэтичность, величавость!" А при виде картин Малявина "Вихрь" и "Бабы в красных сарафанах" его переполнили эмоции и даже перехватило дух. Гармония цвета, все было приподнято здесь, не было академизма. Он увидел широту духа и мощь русского народа, и тут он вспомнил, что у него в Рязани - в той самой Рязани, которую он так обожал,на базаре он видел множество таких баб в ярких шушунах, и это показалось ему таким близким и родным! Он открыл глаза на красоту, он испытал такое наслаждение и удовлетворенность, что эти картины он потом вспоминал всю жизнь. И действительно, картины известных художников оказали на юношу сильное эстетическое и эмоциональное воздействие. А некоторые картины заставили его усомниться в правде передвижничества.

Затем он посетил Щукинский музей западной живописи, но времени на изучение картин, к сожалению, уже не хватало.

С глубокими раздумьями об искусстве он возвратился в Рязань и тут же решил пойти к своему первому учителю рисования - Дубойковскому. Он возбужденно и эмоционально рассказывал ему о своих впечатлениях, старался ничего не упустить. Учитель, прекрасно понимая пылкого восемнадцатилетнего юношу с его горячей душой, спокойно сказал, что в Москве существуют разные общества художников, в том числе "Бубновый валет", которые рьяно громят передвижников. Есть футуристы, супрематисты и другие. И Николай, внимательно прислушиваясь к рассказам учителя, понял, что он еще многого не знает и многое еще в жизни придется познать. До возвращения в Пензу осталось еще немного времени, и он снова принялся писать, но уже более осмысленно. Темы были разные: тут и портреты бабушки и первого учителя по рисованию, этюды разлива Оки и рязанские соборы - все, что волновало его душу.

В это время домой возвратился после длительного странствия его дед, о котором он много слышал. За время бродяжничества дед сильно изменился - он бросил пить и больше не мог жить без семьи. Если бы не тот случай, который резко изменил его жизнь и нанес огромную травму его семье и жене, то в принципе его дед считался хорошим, честным человеком, свободолюбивым (терпеть не мог начальства). Был он из крепостных. Обладая хорошим голосом, долгое время пел в церковном хоре. После революции 1905-го года остался ни с чем: земли не было, в хоре не платили. Ничего не оставалось, как заняться ремеслом. Жил он тогда в Туле, где особенно процветало самоварное дело. Это ремесло пришлось ему по душе. Он сделался хорошим мастером, потом женился, будущую жену привез из Рязани. Она родила ему семерых детей. Жена была тоже из крепостных крестьян. Теперь, по возвращении деда, бабушка, наделенная от природы мудростью и высокими нравственными качествами, не могла простить его проступок и лишь от жалости отвела ему маленькую комнатку под лестницей. Дед был грамотным человеком, он часто читал Николаю наизусть стихи из Овидия, из гомеровской "Одиссеи", декламировал речи Цицерона. Все это он черпал из духовных журналов. Николай сильно привязался к деду. Дед дожил до 96 лет.

Тем временем интересное, насыщенное творчеством лето подходило к концу. Жаль было расставаться с Рязанью, бабушкой, дедушкой; однако настроение было радостное, приподнятое - ведь впереди опять учеба, новые познания. В таком настрое он, с этюдником и папкой с рисунками, возвращался в Пензу в училище. Теперь он уже учился в "головном" классе, где рисовали античные головы. Преподаватель этого класса как-то похвалил молодого художника за рисунки. Николай старался рисовать не академическим способом: не хотелось идти по проторенной дорожке. В следующем, "портретном" классе рисовали уже портреты с натуры; натурщиками были старики, старухи, иногда подростки - искалеченные трудом и жизнью люди. Естественно, портреты их были мало похожи на античных людей с их красотой. Рассказывают, что были времена, когда, увлекаясь классицизмом, рисовали натурщиков только с античной красотой. Но это было раньше, а теперь Николай искал в рисунке портрета разные возможности выражения натуры, искал цвет. Его сокурсники тоже искали в портрете что-то свое. Среди них было много беженцев - ведь еще продолжалась война. Некоторые были из Прибалтики, со своей культурой, со своим видением натуры. Они использовали в портрете оливковый, коричневый "музейный" тон, увлекались старыми мастерами. Много нужного и интересного почерпнул для себя Николай в портретном классе.

Помнился ему такой случай: когда он стоял у окна, к нему подошел преподаватель Александр Иванович Штурман, получивший образование в Париже. Он положил руку ему на плечо и сказал: "Вот, Трошин, смотрите, как потоки воды на стекле смазали все контуры. Небо влилось в купы деревьев, деревья слились с крышами, крыши со стенами и тротуарами, все стало единое, цельное, образовался сплав - то цельное, крепкое, неразрывное, к чему надо стремиться к живописи". Затем кончился дождь, контуры восстановились. Все раздробилось и смотрелось уже не пятнами. А Коля еще долго находился под впечатлением увиденного. Это был настоящий импрессионизм, и урок этот запомнился ему на всю жизнь.

Следующим классом был "фигурный". Здесь преподавал Иван Силыч Горюшкин-Сорокопудов, о котором так много лестного говорили студенты. Позже он стал заслуженным деятелем искусств. Он очень любил свет, пленэрное освещение, широкие мазки. И Николай подумал, что именно здесь перед ним раскроются тайны законов цвета и света, их сила. Студенты любили своего преподавателя, и это было взаимно. Он часто приглашал студентов к себе домой. Это был дом провинциального интеллигента.. Стены дома были увешены портретами и картинами старого быта русской провинции, а предметы антиквариата украшали интерьер.

В училище преподавали по старинке. Древние античные скульптуры не совпадали с современной анатомией. Не все устраивало Николая в учебном процессе, но он все-таки получал истинное наслаждение от работы, когда на подиум ставили фигуру за фигурой богов или богинь и он брал лист чистой бумаги. Он делал единственную вертикальную ось - и уже видел всю фигуру.

Однажды Николаю и его двум сокурсникам предложили работу: привести в порядок одну из пензенских церквей. Это было вдвойне прекрасное предложение: во-первых, можно было поправить материальное положение, а во-вторых, самое главное - хорошая практика. Вначале молодым провинциальным художникам работа показалась не очень интересной, но потом разыгралась фантазия. Долго спорили и обсуждали возможности и методы исполнения. На память приходили работы Врубеля, его возобновленные росписи "Сошествие Святого Духа на апостолов" в старинной Кирилловской церкви, что в Киеве, его неосуществленные в дальнейшем эскизы "Надгробного плача" и "Воскресения" для Владимирского собора.