Чтение онлайн

– Ну-ка, жива душа, ползи. Щи теплые...

От отвращения Никон отиенул кулаки и поморщился.

Костя передразнил его и спросил:

– Чего ты хмуришься? Бери...

Никон отвернулся и накинул на голову дерюгу. В воображении его замелькали Филька и медведь, похожий на старика в малице. Обоим им, верилось, вот так же, как ему, одиноко и холодно.

Аким и Настя привезли бутылку свяченой воды, просфору и вязанку баранок. Часть воды вылили в миску и веником из полуспелой ржи окропили избу. Оставшуюся воду и кусок просфоры дали Никону:

– Пей и ешь.

Вода была ледяной, черствая просфора крошилась и прилипала к нёбу. Никон поперхнулся и долго кашлял. Настя и Аким в страхе суеверно глядели на него.

– Мучит его свячена хлеб-вода, - сказал Губин.

Утром Аким, по совету стариков, велел Никону сойти с полатей, одеться и повел его наружу:

– Назём надо возить...

Из открытого коровника в солнечный свет тянулось парное тепло.

– Наготовляй.

Никон вонзил в навозный настил вилы, натужился и дрогнул. С навоза на колени прыгнула струя озноба и ринулась к поясу. Навстречу ей, с плеч, побежала другая струя. На груди, возле медного креста, они сбежались и повели на сторону плечи. Никон бросил вилы и, ежась, пошел к крыльцу.

– Куда!?
– остановил его Аким.
– Будет отлеживаться!

Наготовляй!

– Не трогай!

– Как не трогай?!

Никон глянул отцу в глаза. Тот замигал веками, васеменил прочь и весь вечер бормотал:

– Я что? Я раз такая беда, я чтоб лучше. За озером вон залег медведь.

Выследили медведя Губин и Рассыхаев. Старики дали Акиму совет: надо, мол, поговорить с Губиным и Рассыхаевым, чтобы они с половины уступили добычу: Никон сходит на медведя, разворошит силу и выздоровеет.

Губин и Рассыхаев не соглашались, но Аким и старики уломали их и послали на станок за водкой. Пропивали заимцы медведя у Губина, а к Никону отрядили Рассыхаева. Тот выслушал, как и с чего надо начинать, выпил водки и пошел.

У Кипрушевых он подмигнул Насте, - помалкивай, мол, - притворился хромым, спросил, где Аким, поднялся к полатям и стал жаловаться Никону: на глаза хорошая добыча попалась, а итти мешает нога.

– Знаю, видал, - хмуро отозвался Никон.

– Что видал?

– Да его, медведя. Он на дороге встретился мне, у мельницы...

Рассыхаев в удивлении прикрыл глаза: "Ишь, леший, с полатей насквозь видит" - и забормотал:

– Я ведь это, я, как соседу, с половины.

– Пускай его бродит, - отмахнулся Никон.

– Кто?

– Да матерый медведь...

– А я о чем? Не я, ты пойдешь на него, с половины.

Самому охота, а нога мозжит, опасно...

– И не ходи...

– Да перекрестись, - заволновался Рассыхаев и взял Никона за руку: Или спишь? Зверь-то какой, следы во-о...

– Не трогай, иди, - отстранил его Никон.
– Дух водошный идет от тебя, мутит меня, иди...

Рассыхаев развел руками и спрыгнул на пол:

– Вот чудно. Там вино пьют, а он на-ка.

VIII

У заимских собак опять был пир. Пьяные Губин и Раосыхаев зашли к Кипрушевым и похвалялись, как убили медведя, намекали, что Никону, должно, не придется больше ходить на матерого. Нет уж, и дедово слово не поможет...

Аким сердито выпроводил их, молча запряг в сани лошадь и поутру привез из села сухонького, егозливого Елизара.

В молодости Елизар плавал на плотах, был в монастыре послушником и долго пропадал где-то, затем вернулся в село и объявил себя коновалом. Он лечил лошадей, коров, вправлял людям вывихнутые кости, выгонял простуду, пускал дурную кровь и привораживал к парням девок.

Его сын Ефимка мимоездом свернул раз на озеро, где заимцы ставили морды, и похозяйничал там. Никон и Рассыхаев догнали его, отобрали рыбу, обрубили оглобли, пугнули прочь лошадь, а Ефимку прикрыли санями, завалили их карежьем и воткнули в карежье палку с рыбой: рыбный вор.

От смерти Ефимку спас почтарь.

Елизар много лет клял заимцев и грозил пронять их.

Никон вспомнил это, но покорно сошел с полатей и снял рубаху. Елизар побегал по его голой груди зеленоватомутными глазами, пальцем потыкал в бока, в спину и, картавя, прикусывая буквы лир, защебетал:

– Те-те-те, ишь, шейма, она, она. Байню надоть, байню.

Перед баней он потребовал чайную чашку, кусочек холстины, толкнул одетого Никона под локоть и осуждаююще сказал:

– Помойсь, гоюбек, помой-сь, чего енишься?

Никон стянул треух и перекрестился. В бане Елизар усадил его на полок, похлопал по спине сухими руками и стал разминать ему живот, грудь, руки и ноги. Он сопел, перекашивал свирепое от натуги лицо и шевелил слюнявым ртом. Живот его при этом зыбился, ниже горла, в ямке, что-то трепыхалось, будто дряблую кожу изнутри рвал ветер.

– Ну, ты! повоячивайсь!

Елизар лил на горячие камни воду, больно хлестал Никона веником и исподтишка окатил его ледяной водой.

Никон вспомнил прикрытого санями Ефимку и вскинул кулак:

– Ты что делаешь, язвина!?

– Те-те-те!
– взвизгнул Елизар, защищаясь веником, и закричал: - Я те, семиёжка! Я те вымотаю? Я те выпишу! Я те вымоечу!

Он выпрямился и не то Никону, не то болезни грозил кулаком цвета грязной деревяшки; шамкал и плевался, пучил глаза, убегал в предбанник, что-то шептал там, выкрикивал, хлопал в ладоши и шикал. Затем холстинкой собирал с Никона пот, выжимал его в чашку, глядел на свет и, мотая головой, приговаривал:

– Потей, потей выпотом...

За лечебу он взял денег, холстины на портянки и мороженного налима; за обедом лопотал о трех зорях, о хитростях болезни и велел запрягать.

Удаляющийся скрип полозьев как бы заворожил двор.

Вещи и люди, - все уставилось на полати и ждало: поможет или не поможет? Под лавками и в углах стыли сумерки. На печи шурудили детишки и округлым шопотом говорили об Елизаре.

IX

По фамилии Василия мало кто знал. Когда-то он был работящим мужиком, но провалился зимою на реке, заглянул в глаза тому, что темнее ненастной ночи, с провеленью безумия в глазах, в ледышках прибежал в село и стал угрюмым, диким. Не стало у него скотины. Весною, летом и осенью он охотился, собирал грибы, ягоды, а зимою не покидал избы, обеднел и стал Васькои[ Хворым.

Печь, говорили люди, приворожила его, а печь и удачанедруги.

Заимские старики не раз говорили Акиму:

– Гляди, облежится Никон, как Васька Хворый, и забудет работу.

Аким хмурился, кряхтел и все чаще заговаривал дома о своих годах. Никон молчал. Холод уже не пугал его.

По утрам со спины в руки приливала сила и напруживала их. В голове вставали заботы. Аким не замечал этого, настойчиво звал Никона помочь перенести что-нибудь, посылал за дровами, по воду. Вернувшись с озера, с ловушек, кидал треух и с горечью говорил: