Чтение онлайн

Дар с легкой улыбкой смотрел, как я запихивала в сумочку сигареты и зажигалку. Когда я поднялась с диванчика, мимолетно коснулся моей ладони.

— Если захочешь меня найти, спроси у Илоны, я оставил ей номер сотового.

— Не захочу.

— Ну, значит, тогда я зайду как-нибудь. Ты очень приятная собеседница, Наташа. Впрочем, не только собеседница. До свидания!

— Польщена столь лестным отзывом. Но все же думаю, что уместнее будет слово 'прощай'.

На улице была глубокая ночь. Хмурая и беззвездная. Мне вспомнилось, что именно в такую августовскую ночь, беспробудно печальную и темную, я сбежала из детского дома. Мне было одиннадцать. Я построила шалаш недалеко от города и жила в нем три дня, пока меня не отловили менты и не вернули назад. (Стандартного наказания за побег — психушки, я тогда избежала чудом: и директриса, и самые злобные воспитатели были в отпуске.)

Мик появлялся раза по три в сутки. Мы болтали и играли, и мне от радости не хотелось ни спать, ни есть. Я упивалась своей маленькой свободой. Ловила бабочек и отрывала им крылья. Это не было садизмом, скорее завистью: я чувствовала, что для меня воля продлится недолго, а вот они останутся и будут летать. Мику не нравилось мое живодерство, но он выдавал это только взглядом — наверное, понимал, что творится у меня под черепной крышкой и за прутьями ребер. Может, Дар прав, и я действительно сродни ему, только боюсь признаться в этом, не хочу принять себя такой, какая есть?..

Когда я вижу что-то хорошее, мне нередко хочется это разрушить, уничтожить — поскольку это происходит не со мной. Сухой ком злости подкатывает к горлу, и единственным сдерживающим фактором является убеждение, что так нельзя, что это не моя суть. А может, меня сдерживает банальный страх? И что будет, если я сумею преодолеть его? Кем я стану?..

Мне приснился кошмар, липкий и горячий. Наверное, я кричала во сне, и Мик меня разбудил. Мы с ним так и не поговорили всерьез. Когда я вернулась, злая и накрученная, он неосторожно высказал не слишком лестное замечание относительно моего сегодняшнего клиента, и его ирония явилась последней каплей.

Я заметила, что в последнее время мы часто грыземся. К чему бы?.. Порой мне кажется, что он специально ведет себя так, чтобы моя агрессия могла выплеснуться — на него. Дает таким образом моим нервам эмоциональную разгрузку. На этот раз все закончилось тем, что я отрубилась, выкричавшаяся и опустошенная, а он присел на подоконник и закурил.

А сейчас вот держал за плечи и успокаивал.

Я задыхалась и не могла выдавить ни слова. Тот же сон и тот же животный ужас. Как часто он повторяется, и как долго я не могу после него придти в себя…

…Они играли моей головой: перебрасывали друг другу, подкидывали вверх. Всегда одно и то же. Я чувствовала, как болит моя шея, как воздух со свистом вырывается из обнажившейся трубки гортани. Я видела, как валяется на полу мое тело в окровавленном свитере и пыльных кроссовках. Потолок то приближался, то убегал. В ушах бился вой, хохот, скрежет: 'Ты наша, наша, наша!', а ладони у всех четверых были ледяные и влажные от пота. Я не могла кричать, и не могла умереть совсем, отключить сознание, провалиться во тьму…

Этот сон приходил раза два-три в месяц. Но сегодня в нем было нечто новое. В извечном и ставшем уже привычном ужасе появилось что-то чужеродное ему. Новая фигура — я ощущала ее присутствие, не видя, но отчего-то твердо зная, кто это. Пристальные зрачки следили, не отрываясь, за игрой в 'мяч'. Он аплодировал, но глаза и губы светло-пепельного оттенка были печальными.

Мик гладил меня по голове, как маленькую. А я сжалась в комок и никак не могла разжаться, расслабиться. Он молчал, зная, что слова сейчас ничего не значат — я их попросту не услышу.

— Прости меня, — спустя вечность, я сумела заговорить. — Это ведь ничего не изменит — то, что ты узнал, кто ты? Для меня уж точно не имеет значения, призрак ты или сам черт из преисподней.

— Конечно. Все останется, как и было, — показалось мне, или в его голосе прозвучала нота фальши? Да нет, глупости: Мик никогда не врет. — А теперь спи, Тэш, — он укутал меня одеялом и вернулся на свой подоконник.

На этот раз я засыпала долго. Тысячи мыслей барахтались в моей голове. И одну из них, самую настойчивую и зудящую, мне никак не удавалось отогнать: 'А что, интересно, Дар потребует с меня, если я закажу ему тех четверых?..'

1 сентября

Когда мне исполнилось семнадцать, и я наконец вырвалась из злосчастного детдома, мне сорвало планку от вольной воли и безнаказанности, от отсутствия атмосферы казенной тоски и гнета, окружавшей меня, сколько я себя помнила. Я делала, что хотела, спала, с кем попало — при этом никаких особенных ощущений не испытывая: просто наслаждалась тем, что кому-то нравлюсь, кому-то нужна, и меня при этом не называют дурой и не вытирают об меня ноги. И пускай то была иллюзия нужности, но я упивалась ею. Мик кривился, но терпел.

Однажды мою обезумевшую от свободы голову посетила шальная мысль: почему бы не попробовать соблазнить собственную галлюцинацию? Ведь ближе него у меня никого нет, и может быть, с ним будет иначе, чем с другими — живыми и настоящими, но чужими. Может, мне наконец-то будет приятно и хорошо. Я не сомневалась в успехе своей затеи, поскольку считала себя неотразимой и незакомплексованной. А над тем, что будет потом (ведь не сможет же все остаться по-старому), а главное — как Мик отнесется ко всему этому, я не задумывалась.

Мне хотелось, чтобы все было красиво, волшебно. Полдня я провела в салоне красоты, где из меня сотворили совершенную куколку. Отражение в зеркале выглядело фарфорово-хрупким и маняще-порочным.

Когда я явилась домой, он сидел как обычно на подоконнике и курил. Не ответив на изумленно-шутливый полупоклон, который он мне отвесил, и натянув на лицо загадочную улыбку, я принялась медленно раздеваться. Старалась двигаться грациозно и соблазнительно, не глядя в его сторону. Он молчал (как я самонадеянно считала — сраженный моим очарованием). Но когда я, обнажившись, подняла на него глаза, меня словно ударили: его лицо кривили брезгливость и панический ужас. Никогда еще я не чувствовала себя настолько оскорбленной и настолько глупой. Но уступать не хотелось: жаль было времени и сил, потраченных на свою внешность, да и уязвленное женское самолюбие взыграло не на шутку. Я подошла к нему, затянув взор поволокой, и провела пальцами по шее, задержавшись в ямке между ключиц. Мик отшатнулся, словно от чумной или прокаженной.

— Прекрати!

Он почти кричал, угрожающе и испуганно.

— О чем ты, родной? — Я опять потянулась к нему, но он отскочил в сторону. — Мы уже не дети, мы выросли — так пора жить, как взрослые. Пусть я тебя выдумала, но тогда объясни, черт возьми, почему я не могу сделать с собственной выдумкой все, что захочется?..

Я наступала, а он пятился к двери. Я говорила, воркуя и убеждая, накручивая себя… И вдруг он развернулся и вышел. Ушел. Это было так неожиданно и дико (прежде он никогда не покидал без меня пределы этого дома), что я опешила.