Чтение онлайн

— Давай дружить, Тэш! Меня зовут Микаэль, или Мик, — улыбнулся он мне.

— Ты хочешь дружить со мной? Ты обознался. Меня зовут Наташа, а не Тэш, и все говорят, что я дура. — Испугавшись, что он и впрямь ошибся и сейчас встанет и уйдет, я заговорила быстро-быстро: — Но зато у меня есть кукла Алена, правда, у нее нет глаза и ноги, но она хорошая и все-все понимает, и еще я умею лепить собачек, хочешь, покажу?..

— Конечно, Тэш. Только сперва тебе нужно выздороветь. А потом я научу тебя делать из бумаги надувного чертика. А то, что тебя зовут Наташа, я знаю — просто не люблю длинных и скучных имен. Наташ много, а Тэш будет всего одна. Ты тоже лучше зови меня коротко.

Он поднялся, собираясь уходить.

— Ты придешь еще? Завтра?..

— Конечно.

— Это здорово. Я буду звать тебя Мик.

Он кивнул, улыбнулся и вышел. А потом пришел на следующий день, как и обещал, а потом еще и еще. Мы виделись ежедневно: играли, болтали, делились всем, что имели. А когда мне исполнилось семнадцать и мне дали полагающуюся по закону комнату в коммуналке, стали жить вместе. Точнее, в одной комнате.

Мик далеко не ангел. Он знает все мои болевые точки и умеет чувствительно на них давить, когда мы ссоримся. А еще его никто не видит, кроме меня. Я прочла много книг по психологии и психиатрии и просмотрела кучу фильмов, но так и не смогла поставить себе диагноз. Но это не так важно — главное, что я не одинока, и если Мик — всего лишь плод моего больного воображения, то я рада своему нездоровью. Когда я его спрашиваю изредка, кто же он такой, он пожимает плечами и отвечает, что и сам не знает. Врет, наверное.

………………………………………………………….

МИК:

Я никогда не врал ей. Я действительно почти ничего о себе не знаю. Это похоже на амнезию: хорошо помню себя с того момента, как впервые увидел Тэш. А все, что было до этого — как в тумане. Цветном, тревожном тумане. Какие-то догадки насчет того, кто я и откуда, у меня есть. Но озвучивать их Тэш я не решаюсь. Пока, во всяком случае. Только две вещи знаю твердо. Первое: я не галлюцинация. Второе: без нее я не смог бы существовать, по крайней мере — здесь и так.

Я знаю ее полностью, и при этом — совсем не знаю. Вот ведь, бывает и так. Знаю наклон головы в минуты задумчивости — могу назвать угол между маленьким подбородком и ключицей. Движение бровей и количество морщин на лбу, когда она хмурится. Когда злится, она смешно раздувает ноздри или скалится, как маленькая волчица или лиса. Впрочем, это последняя стадия, когда все доводы исчерпаны и наружу выплескивается неконтролируемая ярость.

И при этом Тэш то и дело удивляет меня. Сегодня, к примеру, притащила рыжего котенка, заявив, что он будет жить с нами. На мое возражение, что два рыжих экземпляра — не многовато ли для восемнадцати квадратных метров, предложила заткнуться или выметаться самому, поскольку два рыжих экземпляра вполне способны прожить без одного белесого и занудливого. Потом, правда, извинилась — осознав, что обидела меня не на шутку. В общем, котенок был назван Желудем (непонятно, почему не Грецким Орехом или Арахисом), накормлен, напоен и спать уложен — и не куда-нибудь, а на мой диван. Походя он разрушил ее теорию обо мне как о призраке (точнее, одну из версий) — поскольку ничуть меня не пугался, не шипел, а вполне приветливо терся о ноги, оставляя рыжую шерсть на джинсах.

— Нет, я тебе точно говорю: ты — раздвоение мой личности! — Скинув жуткие туфли на платформе (по-моему, это орудия пыток, а не обувь, способная подчеркнуть достоинства женских ног), она забралась в кресло у компьютера и принялась щелкать мышью.

— Ты прекрасно знаешь, что мне неприятна эта тема. Мало того, что ты единственная, кто видит меня, так тебе еще доставляет садистское удовольствие каждый раз тыкать меня в это носом, словно щенка в разгрызенный им тапок.

— Да не бери в голову, дорогой! У меня просто выдался тяжелый денек.

— Что, клиенты затрахали? — Я злюсь и потому хамлю.

Вообще-то, я стараюсь не касаться темы ее работы. Меня воротит, когда она начинает что-то рассказывать о клиентах или о девочках, но мешать ей жить так, как она хочет, я не собираюсь. В конце концов, я не ее духовник и не ее папа.

— Недотрахали, если тебя это так волнует. Пустой день.

Лицо ее заостряется и каменеет. Ну все, сейчас начнется. Ой, зря я затронул эту тему!

— А вообще, если тебе интересно: вчера у меня был очень милый дяденька.

— Замолчи.

— Только у него были проблемы…

— Прекрати, Тэш!

— У него никак не вставал. Ты ведь понимаешь, о чем я? Впрочем, что я говорю: ты, бедненький, напрочь лишен плотских радостей!

— Да пошла ты, Тэш!..

— Куда, миленький? Там, куда ты меня хочешь послать, я и так уже нахожусь. Априори. Так ты не хочешь узнать трогательное продолжение моего вчерашнего вечера?..

— Я хочу только одного: чтобы тогда, в машине, ты сидела бы рядом со своими родителями. А я бы сейчас был где-нибудь в другом месте и не слушал гадости от девки, которая спит с мужиками за деньги и при этом думает, что станет когда-нибудь счастливой! — Я произнес это на одном дыхании, и лишь когда замолчал, понял, что сейчас будет взрыв.

— Убирайся к дьяволу, слышишь! Оставь меня! Да, я согласна: лучше было бы мне сдохнуть тогда — мир стал бы от этого намного лучше и чище!..

Она никогда не плакала, даже от сильной боли. Но, когда кричала, от силы ее крика, кажется, могло треснуть стекло и завибрировать потолок. А предметы, находящиеся в непосредственной близости от эпицентра вопля, летели во все стороны. Вот и сейчас она схватила со стола чашку и швырнула в меня. Не попала, к счастью — лишь осколки врезавшегося в дверь фаянса усыпали мне ноги.

— Да, я знаю — я ни на что не способное ничтожество, бездарь! Да еще и с собственной головой не дружу! Но ты, ты… — она кривила лицо в бессильной ярости и втягивала рывками воздух — словно он был раскаленными или, наоборот, ледяным, — мог бы, по крайней мере, не напоминать мне ежесекундно об этом!..

Она резко замолчала и, обхватив плечи руками, принялась раскачиваться из стороны в сторону. А вот это уже плохо: лучше бы кричала и билась в истерике. Такое состояние называлось глухой обидой. Она могла пребывать в нем неделями, грызя себя и тихо ненавидя весь мир.

Надо сказать, что с посторонними Тэш была обычно спокойной. Ее не могли вывести из себя ни язвительность, ни хамство. Но стоило мне неосторожно задеть ее, как она взрывалась. Она впустила меня туда, куда другим вход был строго воспрещен. Туда, где за огрубелым панцирем таилось нечто пульсирующее, живое. Отзывавшееся на всякое холодное или острое прикосновение сильнейшей болью.

Я присел на корточки возле её ноги. Мне проще попросить у нее прощения сейчас, чем несколько дней выносить молчание и упрямый обиженный взгляд между лопаток — стоит мне отвернуться.

— Не злись, Тэш! Я не говорил, что ты бездарность и ничтожество. А за слова, что вылетели у меня сгоряча, извини. Ты ведь прекрасно понимаешь, что я так не думаю. В конце концов, ты права: не мне учить тебя жить — это бесполезно и бессмысленно.

Она молчала, но ладони, вцепившиеся в плечи, разжались, опустились на колени. Воодушевленный, я продолжал:

— Смотри, тебе котенка, что ты притащила, не жалко? Он, бедный, аж в щель между диваном и стеной забился от твоих криков. Верно, решил, что попал в сумасшедший дом! Хорошо хоть, с соседями нам повезло. Дядя Колян в очередном запое, и даже иерихонские трубы его сейчас не разбудят. А Лиля Павловна еще не приползла с любимой работы… Ну, все, хватит дуться — а то лицо станет серым и пупырчатым, как кожа у слона. А глаза — маленькими и заплывшими.