Ниссо
Шрифт:
"Лучше бы ты их не убивал, - подумал Шо-Пир.
– Пригодились бы".
– Вижу, зерно горит, - продолжал Кендыри.
– Сердце из ущельцев вынимает купец, Науруз-бека послушался. Кровь в голову мне. Хорошо я сделал, убил собак... ("Знал бы ты, кто научил их поджечь зерно!")
"Если они и впрямь враги ему, а он человек горячий... Ну, тут и я бы..." - Шо-Пир смягчился:
– А скажи, Кендыри... В ту минуту, когда...
Дверь распахнулась. На пороге появился Максимов:
– Что еще здесь за разговор? Безобразие это... А вы, почтенный посетитель, извольте-ка отсюда убираться...
– Не понимает по-русски он, - сказал Шо-Пир.
Кендыри поймал себя на желании выругаться по-русски. "Показал бы я тебе, эскулап, как выгонять меня", и, словно в ответ на его мысль, Максимов сделал решительный жест:
– Поймет! Поймет!
– и, подтолкнув Кендыри, выпроводил его из комнаты. А вы... Кого я вам разрешил принимать? Швецова, старуху, Ниссо да этого... как его... Худояра.
– Худодода, - слабо улыбнулся утомленный разговором Шо-Пир.
– Все равно. Никого больше! У человека начинаются гнойный плеврит, осложнения, всякая гадость, а он... Извольте быть дисциплинированным, а не то... на замок, одиночество, и никаких разговоров...
– и, изменив тон, Максимов склонился над Шо-Пиром.
– Ну, как самочувствие?.. Слабость, а?
– Черт бы ее побрал...
– закрывая глаза, пробормотал Шо-Пир.
– Ну вот. А туда же рыпается! Примите-ка это вот...
– и Максимов поднес к бескровным губам Шо-Пира какие-то капли.
Ниссо попыталась войти, но врач ее не пустил. Она направилась во вторую, большую комнату, подсела к постели Рыбьей Кости.
Перевязанная, вся в примочках и пластырях, Рыбья Кость была еще очень слаба. Избили ее так нещадно, что Максимов назначил ей не меньше десяти дней постели. В широкой мужской сорочке, взятой Максимовым из товаров, доставленных караваном, с волосами, туго обвязанными белой косынкой, худая, изможденная, Рыбья Кость казалась давно и тяжело больной.
– Скажи Шо-Пиру, Ниссо, пусть русский доктор отпустит меня. Я не могу лежать.
– Почему, Рыбья Кость, не можешь?
– Дети мои... Где мои дети?
– Твои дети дома, ты знаешь... Разве Карашир плохой отец?
– Ай, Ниссо... Что ты понимаешь? Карашир теперь, как хан, важный, ружье есть, власть есть... Разве помнит о детях?
Ниссо подумала, что Рыбья Кость права. Ничего не сказала, поднялась, вышла в сад, прошла через лагерь красноармейцев, спустилась в селение, вошла в дом Карашира. Дети оказались одни, Ниссо увидела в доме полное запустение. Обняла по очереди всех восьмерых ребят. Осмотрела жалкое хозяйство и двор, подумала, что дом без женщины, правда, не дом, и с неожиданной энергией взялась за дело.
К вечеру Карашир, вернувшись с гор, куда ходил с группой вооруженных ущельцев, не узнал своего жилища: все в доме было прибрано, вымытая посуда, среди которой оказались неведомые Караширу чайник и новые пиалы, была аккуратно составлена в каменной нише. Два оцинкованных, неизвестно как попавших сюда ведра с водой прикрыты плоскими обломками сланца. Еще не затухшие в очаге угли распространяли тепло. А маленький чугунный котел, стоявший на очаге, был наполнен разваренным рисом. Дети спали на большой наре в углу, покрытые новым ватным одеялом. Приподняв за уголок одеяло, Карашир увидел, что лица детей непривычно чисты.
Дивясь и не понимая, как могло произойти дома такое чудесное превращение, Карашир вышел во двор, увидел, что двор тоже прибран и подметен. Карашир растерянно улыбнулся:
– Всегда говорил я - у меня тоже есть добрый дэв... Только это не дэв. Это женщина. Вот взять бы такую в жены. И, наверное, не кричит она, как моя Рыбья Кость.
И задумался: всю жизнь он мечтал когда-нибудь стать таким богатым, чтобы в доме его было чисто.
Вернулся к спящим детям, скинул с плеча винтовку, снял пояс с патронами, стягивающий все тот же, с обрезанной полой халат, распустил чалму, какой прежде не носил никогда, подсел к котлу с вареным рисом и, захватив целую пригоршню, с наслаждением запустил ее в рот.
А Ниссо в эту ночь, лежа на нарах рядом с бессонной Гюльриз, впервые после пережитых событий не видела перед собою никаких страшных образов. И когда сон пришел к ней без каких бы то ни было видений, она протянула руки к Гюльриз, обвила ее шею и не почувствовала теплых слез, соскользнувших на ее руки с морщинистой щеки Гюльриз.
И на следующее утро Гюльриз заметила, что глаза Ниссо, ставшие за эти несколько дней глазами взрослого человека, снова ясны, чисты и только очень печальны.
6
Через двенадцать дней после разгрома банды в Сиатанг приехали волостные работники. Они сообщили, что весть о бедствиях, случившихся в Сиатанге, разнеслась по всем ущельям Высоких Гор и что жители самых маленьких и далеких от Сиатанга селений организуют помощь продовольствием, посевным зерном, фуражом. Все, что они доставят в Волость, будет немедленно отправлено в Сиатанг. У заброшенных в дикое ущелье факиров сразу оказалось много неведомых им друзей.
– Ты организовал?
– спросил Шо-Пир секретаря волостного партбюро Гиго Гветадзе, единственного из приехавших, кого Максимов допустил к раненому.
Состояние Шо-Пира за последние дни ухудшилось, - начиналось то осложнение, которого так опасался Максимов.
Высокий, узколицый грузин в длинной кавалерийской шинели сидел на табуретке у постели Шо-Пира так прямо, словно вообще не умел сгибаться. Но голос его был плавным и мягким; по-русски он говорил с сильным акцентом. В Волости он поселился в прошлом году, проехав один тогда еще не знакомые ему Высокие Горы. Когда Шо-Пир ходил в Волость за караваном, Гиго Гветадзе разъезжал по селениям верховий Большой Реки. Теперь Шо-Пир впервые знакомился с ним.
– Стоило только сказать, - ответил Гветадзе.
– Спасибо...
– Какое может быть спасибо? А если б у нас в Волости случилось несчастье, разве твои сиатангцы не помогли бы нам?
– Какая уж от нас помощь!
– с горечью произнес Шо-Пир.
– Впрочем, теперь... Кто помешал бы? От бед только бы оправиться!
– И, представив себе все свои замыслы, со злостью добавил: - Вот, понимаешь, незадача. Самое горячее время, все восстанавливать нужно, а я тут валяюсь... Э-эх!
– Ничего, товарищ Медведев, или, как зовут тебя здесь, Шо-Пир. Теперь без тебя управимся. Свое дело ты сделал... Отдыхай, поправляйся. Починим тебя. Сейчас бы отправили, - врач говорит: шевелить нельзя... Лежи пока тут. Поправишься, в санаторий поедешь, куда хочешь, - в Крым или, пожалуйста, к нам, на Кавказ... Знаешь, скажу тебе, у меня брат в Теберде санаторием заведует. Красивое место. Дорогим гостем у него будешь...
– О чем говоришь, товарищ Гветадзе?
– улыбнулся Шо-Пир.
– При чем тут Кавказ, санаторий? Дела хватит и здесь, а отдохнуть... Вот отдыхаю я...
– Хорошо, хорошо, дорогой товарищ. Зачем споришь?.. Мы тебя в порядке партийного поручения на курорт пошлем.
– Я беспартийный.
– Хочешь сказать: партбилета нет? Партбилет будет.
– Почему ты говоришь так?
– взволновался Шо-Пир, приподняв голову.
– Лежи тихо, пожалуйста. Не то уйду... Правая рука действует у тебя?