Ниточка жизни
Шрифт:
Но мама, уже болевшая, чувствуя, что недолго ей осталось, научила Зину, как дядьку уговорить. Она лежала без движения на полатях, только постанывала и смотрела в одну точку на потолке. Потом подозвала Зину и, глядя ей в широко раскрытые, напуганные предстоящей бедой, глаза, тихо произнесла:
– Зинка, там за иконой, пошуруй рукой, там маленький свёрточек лежит.
Зина удивилась:
– Какой свёрток, мам, ты о чём?
– Достань, поймёшь, – с трудом выдохнула слова мама.
Зина подтащила тяжёлый табурет к красному углу, где в обрамлении посеревшего от времени полотенца стояла на полочке закопчённая до черноты икона Иверской Божьей матери с Божьим сыном. Перед сном они с мамой молились Деве Марии, святой Заступнице, как говорила мать. Правда Зина не понимала зачем, ведь в школе говорили, Бога нет, что это придумали богатые, чтобы дурачить бедняков.
Табурет, сколоченный отцом из толстого кружка-обрезка от бревна и четырёх кургузых ножек, был почти неподъёмным. Зине даже пришлось отдышаться немного, прежде чем забираться на него. А когда она встала босыми ножками на крашеную мебелину, просунула тоненькую ручонку за образок, то, действительно, достала аккуратно свёрнутую малюсенькую тряпочку.
– Смотри, не рассыпь, поднеси, – еле слышно простонала мама, – положи на стол и разверни.
Зина повиновалась и охнула. Такой красоты она ещё не видела – перстень с ярко-зелёным камнем и серёжки с бледно-голубыми блестяшками. Они так и переливались в солнечном луче, дотянувшемся из окна до стола посередине избы.
– Это от моей бабушки. Она красавицей была писаной. Купец сватался, а она отказала. Вот, когда меня… когда я… В общем, когда останетесь без меня, ты их отдай дядьке и скажи, чтоб взял вас, а сама помогай ему во всём. Вот, – силы матери иссякли, и она закрыла глаза.
Назавтра её снова на подводе увезли в больницу, и оттуда она уже вернулась закутанная в рогожу.
А Зина добралась до Трешево ещё когда солнце поднималось и не доползло до самого верха своего дневного пути. На спуске перед самой деревней она присела в тени ольхи и заплакала. Она плакала долго и горько, в глазах вставали лица матери, батьки, родная изба и образок на полочке. Она вытирала запыленными ручонками слёзы, размазывая грязь по лицу, но слёзы текли снова. Когда она, наконец, успокоилась, то сделала всё, как велела мать. А мать не ошиблась. Дядька как увидел драгоценности, аж затрясся. Вопрос был решён сразу, без промедлений. Но всё же родич не удержался и взял с Зины слово помогать во всём, во всём в чём сможет. А с каждым годом она ведь будет мочь всё больше.
На следующий день дядька сам явился к ним, порешил всех кур, заколотил окна да их со Стешкой забрал. И двинулись они в Трешево с двумя котомками своих нехитрых пожиток, там, в дядькиной избе-пятистенке с закопченным перед печкой потолком, началась новая жизнь. Зине и Стеше выделили лежанку около двери в сени. Когда кто-то выходил ночью до ветра, а дядька обязательно выйдет то по нужде, то покурить, коли тепло, тогда дверь сильно хлопала, била по ушам, так что первое время Стешка просыпалась от стука и начинала подвывать. Зина её успокаивала, старшая сестра всё-таки. Сверху шикали, в этой же половине, на тёплой печной лежанке на городских матрацах спали хозяйские девчонки. С ними отношения у Зины долго не складывались.
Где теперь Стешка? В сорок четвёртом её в армию призвали, регулировщицей служила, письма присылала: страшно, конечно, писала, под бомбами да снарядами, зато на личном фронте успехи, намекала, что любовь завертелась с офицером молодым. А дальше связь оборвалась: Зина в Ленинград перевелась, а письмо Стешке вернулось с пометкой: «Адресат выбыл». Родственники деревенские от Стешки тоже ничего не получали. Может сгинула в круговерти военной, там даже маршалы погибали, а уж регулировщицы… Или может теперь в офицерских жёнах ходит. В театре сидит в мехах, шампанское пьёт в буфете и стесняется родни лапотной. Ничего, я из лаптей ноги высунула, туфельки на каблучках тоже носить буду. Дай время. А мужа достойного не найду, так и ладно, ребёночка сама рожу и выращу сама
***
– Ты куда прёшь, дура?
Резкий голос спереди заставил Зину вздрогнуть. Она замерла на полушаге и медленно опустила поднятую ногу. Впереди в тротуаре зияла огромная дыра. Меньше метра оставалось до неё, а ещё утром не было ничего.
– Что на обойти соображалова не хватает? – обладателем неприятного резкого голоса оказался сморчкового вида мужичок в заляпанной серой фуфайке. – Совсем не смотрят под ноги! А потом из-за них говна не оберёшься!
Растерянная Зина стояла на краю ямы и медленно приходила в себя. Отвечать сморчку она не собиралась, да он и не ждал. Убедившись, что был услышан, он продолжил ковыряться в какой-то трубе.
«Так я могла завалиться на самое дно в эту грязную жижу да ещё, не дай Бог, сломать себе что-нибудь. Когда я перестану пережёвывать свою жизнь? Да прямо на улице. Так и под трамвай попасть не долго! – Зина вздохнула и сказала себе самой с неожиданной твёрдостью. – Когда другие завидовать будут, тогда и перестану! Вот так! Будут завидовать!»
– Ну иди уж, чё стала? Двигай отседова подальше! – проорал сморчок и матерно выругался.
Зина не заставила его повторять и ускоренным шагом направилась к серой громаде общежития, видневшейся впереди. Когда-то это было вполне приличное здание, говорят, чей-то особняк. Какого-то генерала иди адмирала. Или не особняк, а его доходный дом, квартиры сдавал. Зачем генералу каждый день пыхтеть, поднимаясь на шестой этаж? В любом случае, шикарное здание было, судя по многочисленным башенкам и треугольным кусочкам крыши. Но за последние тридцать лет дом превратился в мрачную коробку с почти полностью осыпавшейся штукатуркой, выкрошенным чуть ли не до половины кирпичом на фасадной, западной, стороне и ржавой крышей. Освещённые светом «лампочек Ильича» прямоугольники окон светились как лампады в старой закопченной церкви.
Уже совсем стемнело. Тяжёлое ленинградское небо низко нависало над городом и, казалось, вот-вот разродится дождём. «Успела, – облегчённо вздохнула Зина, – не придётся как вчера до полуночи сушить утюгом через тряпку промокшее пальтишко». За утюгом Зина ещё в очереди сидела целый час, не она одна сподобилась попасть под осенний ливень.
Зина для порядка показала пропуск полной вахтёрше с отёкшей сизой физиономией, та молча кивнула, и Зина повернула на лестницу с обшарпанными стенами и разбитыми ступеньками. Когда утепляли крышу прошлой осенью прямо по ним на салазках таскали мешки с песком, и теперь почти на каждой ступеньке красовались сколы, порой сантиметров на шесть. Пару недель назад одна девчонка из их больницы, замечтавшись, не заметила опасности и, поставив носок в пустоту, покатилась вниз. Ничего не сломала, но стонала и охала долго.
Ну вот и коридор – два ряда окрашенных, наверное, ещё до первой пятилетки дверей. При слабом свете двух болтающихся на собственных плетёных шнурах лампочек видавшая виды побелка приобретала зловещий серо-синий оттенок, окрашенные в традиционный грязно-зелёный цвет стены были исцарапаны и исколоты до предательски-белой штукатурки. Чуть ли не каждый день по проходу таскали столы, стулья, шкафчики и даже кровати. Комендантша решала, что где-то они нужны больше, а другие обойдутся. Но мебели просто не хватало. Будь её в достатке и стены были бы целей. Зина вздохнула и повернулась к комнате, обозначенной покарябанным овальным номером 65, надавила на ручку, открыла дверь и чуть не влетела в тазик с замоченными трусами и лифчиками. Из глубины раздался голос: «Осторожней, под ноги смотри!» Стоял запах влажного белья и варёной перловки. Зина не ответила. Собственно, ответа никто и не ждал, она скинула пальто, повесила его поверх чужой фуфайки на гвоздик и достала из авоськи свой ужин. Было темновато: лампочка над кухонным уголком позавчера опять перегорела, и как всегда никто даже заявку на новую не написал. «Надо будет послезавтра зайти к комендантше, кроме меня ведь некому».
Соседки уже поели: на единственном столике пирамидкой сложили помытую посуду. Четыре девчонки, завербовавшиеся в Ленинград из соседних областей, работали в одной смене на ткацкой фабрике и столовались вместе, по очереди дежурили по кухне. Зина жила особняком, к тому же со своим графиком в их компанию она не вписывалась и поэтому всегда ела в одиночку. Сегодня будет так же, как всегда. Немного лучше, чем вчера, всё же консервы из куриных потрохов обещали некоторое разнообразие по сравнению со вчерашним бледным чаем с сухарями. Она достала из сумки хлеб, который успела отоварить и, открыв личным ножиком банку (сестра-хозяйка не пожалела, спасибо ей хоть за это), намазала толстым слоем однородную коричневую массу на отрезанную горбушку. Есть хотелось так сильно, что заниматься чаем она была уже не в состоянии. Запах содержимого банки был отвратительным, напоминал куриный помёт и слегка отдавал какой-то химией. Зина, тем не менее, после первого куска, намазала второй, а потом и третий. Уж очень хотелось есть, а там и банка кончилась. «Ну хоть так, – решила она и добавила, – всё не на пустой желудок. Там и до язвы, как у матери, недалеко».
В туалете она стянула резинкой волосы в хвостик, быстро простирнула носочки и трусики, повесила их сушиться на батарее в комнате, переоделась в ночнушку и легла. На продавленном матраце спать было не удобно, но Зина приспособилась. В любом случае, надо бы уснуть поскорее. Толстая стрелка будильника переползла через цифру «10», а завтра вставать в шесть. Это-то после вчерашней короткой ночи. Соседки тоже готовились ко сну, они в первую смену на этой неделе, значит, поднимутся ненамного позже Зины.